Осенний дождь хлестал по мутным, забранным ржавыми решетками стеклам цокольного этажа областной больницы. В морге было тихо, холодно и пахло так, как пахнет только там: тяжелой смесью формалина, хлорки, застарелой крови и сырой штукатурки.
Стрелка настенных часов, которые зачем-то висели над массивной дверью секционного зала, подползала к трем часам ночи.
В ординаторской горел тусклый свет. За обшарпанным столом сидели двое. Семенов — судмедэксперт с двадцатилетним стажем, тучный мужчина с седой щетиной и глазами человека, который видел все и которому давно ни до чего нет дела. Напротив него ерзал на стуле Саня — молодой санитар, студент-медик, подрабатывающий на ночных дежурствах ради копеечной прибавки к стипендии и «ценного опыта».
— Разливай, Сашок, — хрипло скомандовал Семенов, пододвигая свою щербатую кружку с надписью «Лучшему папе».
Саня дрогнувшей рукой поднял чайник и плеснул в кружки густую, черную как смоль заварку.
— Александр Сергеевич… — робко начал студент, глядя в свой чай. — А вы верите, ну… в то, что они иногда возвращаются? Или что душа там, я не знаю, задерживается?
Семенов усмехнулся, продемонстрировав желтые от табака зубы.
— Душа, Сашок, — это электрические импульсы в коре головного мозга. Нет импульсов — нет души. А все, что тебе кажется мистикой, — это физика, химия и биология. Ну, иногда еще белая горячка у тех, кто трупы нашел. Пей чай.
Саня кивнул, но успокоенным не выглядел. Два часа назад дежурные менты привезли «подснежника». Точнее, «утопленника-болотника». Поздняя осень, первые заморозки, а его нашли в торфяниках за старым городским кладбищем. Без документов, без телефона. Странным было то, что дед (на вид ему было лет семьдесят) отлично сохранился. Торф, конечно, дубит кожу, но этот выглядел так, будто уснул час назад. Только лицо было искажено гримасой такого дикого ужаса, что даже менты, сдавая тело, старались не смотреть ему в глаза.
Они оформили его, раздели, помыли из шланга на секционном столе. Саня проводил опись имущества.
— Александр Сергеевич, я когда ему челюсть фиксировал, у него под языком кое-что было, — Саня полез в карман больничной куртки и выложил на стол мутную, почерневшую от времени монету.
Семенов перестал жевать печенье. Его взгляд внезапно стал тяжелым и колючим.
— Ты зачем это достал, идиот?
— Так опись же… Неустановленный металлический предмет, похожий на монету, одна штука. В протокол внес. А что такого? Инфекция?
Семенов тяжело вздохнул, отодвинул от себя кружку и достал из кармана мятую пачку дешевых сигарет. Чиркнула зажигалка, комната наполнилась едким дымом.
— Инфекция… — пробормотал старый врач. — Ты, студент, историю медицины вообще учил? Или только в свои тиктоки смотришь?
— Учил. При чем тут история?
— А при том, Саня, что в некоторых удаленных деревнях нашей необъятной до сих пор живы языческие привычки. Обол Харона слышал? Монета под язык, чтобы было чем заплатить перевозчику за реку Смородину. Или Стикс, как тебе больше нравится. Плата за переход. И если ты эту плату забрал, то билетик в один конец аннулируется.
Саня нервно хихикнул.
— Вы меня пугаете, Александр Сергеевич. Вы же сами сказали: физика и химия. Какая река?
Семенов стряхнул пепел в стеклянную пепельницу, сделанную из донышка банки.
— Физика и химия, Сашок, работают тогда, когда мы их понимаем. Слушай сюда. Год девяносто восьмой. Привозят нам жмурика. Криминал. Братва повздорила, одному в грудь из обреза зарядили. Кладем на стол. Начинаем вскрывать, а из него звуки идут. Свист, хрип. Ну, понятное дело, газы выходят из легких через поврежденную трахею, воздух гуляет при нажатии на грудину. Вроде все по науке. Только санитар тогдашний, Мишка, решил у него с пальца печатку золотую снять. Мол, все равно в безымянную могилу, бандит же, документов нет. Снял. Сунул в карман.
Семенов затянулся так глубоко, что огонек сигареты осветил его морщинистое лицо.
— Дальше-то что? — сглотнув, спросил Саня.
— А дальше мы его в холодильник положили. Камера номер три. Сидим мы вот так же, чай пьем. И слышим — бум. Бум. Бум. Со стороны коридора. Как будто кто-то изнутри в металлическую дверь холодильника стучит. Мишка побелел весь. Я ему говорю: «Трупное окоченение, Миш. Мышцы сокращаются, конечности дергаются, бьют по стенке бокса. Обычное дело». Пошли проверять. Открываем дверцу, а жмурик этот… он не лежит. Он, Саня, уперся руками в верхнюю часть бокса и давит. Закоченел в такой позе.
— И что Мишка?
— А Мишка в обморок упал. Я тело ломом обратно укладывал, связки лопались — звук страшный, как будто ветки сухие ломают. А Мишка утром уволился. И печатку ту, кстати, так в холодильнике и оставил. Прямо на груди у трупа. Больше звуков не было.
Саня посмотрел на черную монету, лежащую в центре стола под светом лампы накаливания.
— То есть… вы хотите сказать, что мне нужно пойти и вернуть ее ему под язык? Вы же шутите, да?! Вы просто меня на понт берете, потому что я новенький!
Семенов пожал плечами, затушил сигарету и сделал глоток остывшего чая.
— Я тебе ничего не говорю, Сашок. Я просто старый больной человек, который любит тишину. А монета — ну, положил ее в вещдоки, и черт с ней. Сиди пей. До утра всего пара часов.
В этот момент в коридоре раздался звук. Тихий, но в мертвой тишине морга он прозвучал как выстрел.
Скрежет металла по плитке.
Саня подскочил на стуле, расплескав чай на белый халат. Глаза его расширились.
— Это газы? — прошептал он, глядя на приоткрытую дверь ординаторской, ведущую в темный коридор с холодильными камерами.
Семенов нахмурился. Он медленно встал, подошел к шкафчику и достал тяжелый металлический фонарь.
— Это сквозняк, студент. Каталка плохо на тормоз поставлена, покатилась от сквозняка. Сейчас пойду зафиксирую колесо.
— Я с вами! — Саня вскочил, чуть не опрокинув стол. Оставаться одному в комнате с монетой ему совершенно не хотелось.
Они вышли в коридор. Тусклые люминесцентные лампы мигали на потолке, издавая противный электрический гул. Дождь снаружи усилился, барабаня в окна над уровнем пола.
Стена из нержавеющей стали с квадратными дверцами находилась в самом конце коридора. Камера номер один, два, три…
Каталки стояли на своих местах. Семенов посветил фонарем на колеса — тормоза были отпущены, но каталки явно не двигались.
— Странно… — буркнул судмедэксперт.
И тут раздался новый звук.
Шарк. Шарк. Шарк.
Звук шел из самого конца коридора, из секционного зала, где стояли столы для вскрытия. Кто-то медленно волочил по мокрой кафельной плитке голые ноги.
Саня почувствовал, как у него перехватило дыхание. Волосы на затылке встали дыбом, а по спине покатилась ледяная капля пота. В зале никого не должно было быть. «Болотник» был вымыт и помещен в камеру номер шесть.
Семенов не дрогнул. Он просто поднял фонарь и щелкнул выключателем на стене. Свет в секционном зале не загорелся.
— Пробки выбило, — с досадой сказал врач. — Старая проводка. Саня, стой здесь.
— Александр Сергеевич, не ходите туда… Пожалуйста!
— Не скули. Это, наверное, бомж через окно в подвал забрался погреться. Выгоним сейчас.
Семенов шагнул в темный проем зала, освещая путь мощным лучом фонаря. Саня остался стоять у стены с холодильниками, вцепившись пальцами в дверной косяк.
Луч скользнул по белым плитками, по пустым стальным столам с желобами для стока крови. Пусто.
— Эй! Есть тут кто? — гаркнул Семенов. Его бас эхом отразился от стен.
Ответом ему была тишина. Только дождь стучал по стеклу. И вдруг…
Щелк.
Прямо за спиной Сани.
Саня медленно, словно во сне, повернул голову. Ручка на дверце шкафа номер шесть — того самого, куда они положили болотного деда, — находилась в вертикальном положении. Она открылась изнутри.
Дверца со скрипом поползла на студента. Оттуда пахнуло пробирающим до костей холодом и смрадом застоявшегося торфа.
Из темноты бокса медленно показалась бледная, покрытая бурыми пятнами рука с длинными, грязными ногтями. Рука вцепилась в край нержавеющей стали. Пальцы сжались с такой силой, что металл тихонько заскрипел.
Саня хотел закричать, но горло свело спазмом. Он просто смотрел, как из холодильника показывается голова с прилипшими ко лбу седыми волосами. Глаза мертвеца были открыты. Они были мутные, как грязный лед. И они смотрели прямо на санитара.
— А-а-а-а-лександр Сергеевич! — наконец выдавил из себя Саня тонким, сорванным голосом.
Мертвец начал медленно, с хрустом ломающихся замерзших суставов, подтягивать свое тело из лотка наружу.
В этот момент мигнул свет. Аварийный генератор, установленный в подсобке, с громким кашлем запустился, озарив коридор желтоватым светом дежурных ламп.
Семенов выскочил из секционного зала. Он увидел открытую дверцу холодильника, увидел повисшего, зацепившегося руками за край лотка покойника и… Сашок уже лежал на полу в глубоком обмороке.
Врач тяжело вздохнул, вытер пот со лба, подошел к «болотнику» и, навалившись всем своим немалым весом, с силой запихнул тело обратно в бокс.
— Ух, едрить твою налево… Ну и спазм. Кадаверный спазм, будь он неладен. Редкая дрянь, — проворчал Семенов, захлопывая дверцу и поворачивая ручку блокировки.
Он оглянулся на лежащего студента. Затем посмотрел на открытую дверь ординаторской. Монеты на столе не было. Она закатилась под плинтус? Либо студент ее в карман сунул в панике?
Семенов набрал в стакан холодной воды из-под крана и плеснул в лицо стажеру. Саня судорожно вдохнул и широко открыл глаза, пытаясь отползти к стене.
— Тихо, тихо, герой. Все закончилось. Припадок у тебя? Или переутомился?
— Он… он вылез! Он смотрел на меня! Он за монетой пришел!
Семенов помог парню подняться, отряхнул его халат и сурово посмотрел в глаза.
— Слушай меня внимательно, Александр. Это называется — выраженный каталептический мышечный спазм на фоне перепада температур. Тело начало оттаивать, связки сократились, произошло сгибание конечностей. Дверца держится на соплях, щеколда сломана. Каталка, на которой лоток стоит внутри, смазана хорошо, вот он и поехал наружу. А глаза у мертвецов всегда открываются, это мышечный релакс век.
Саня дрожал, как осиновый лист.
— Но шаги… Шаги в зале! Вы слышали шаги!! И монеты нет!
Семенов похлопал парня по плечу, подтолкнув его обратно в ординаторскую.
— Шаги — это вода с дырявой крыши на железные листы в подвале капала. Монету свою ты просто от страха со стола смахнул, подметешь потом — найдешь. Все, Саня. На сегодня хватит. Иди поспи на кушетке. Я сам додежурю.
Саня мелкими шагами дошел до ординаторской, рухнул на кушетку в углу и отвернулся к стене, натянув на голову куртку. Его все еще трясло.
Семенов подошел к своему столу. Сел. Взял остывшую кружку чая. В морге снова было тихо, лишь монотонно гудел генератор.
Старый судмедэксперт разжал левый кулак. На его ладони, оставляя грязный след на коже, лежала мутная серебряная монета. Он нашел ее на полу.
Не в ординаторской. Он нашел ее прямо у порога секционного зала.
Семенов посмотрел на монету, затем бросил взгляд на стальные двери холодильников. Он медленно встал, подошел к мусорному ведру и бросил туда окровавленный кусок бинта, который незаметно снял с дверцы холодильника номер шесть. На бинте четко отпечатался след влажного, грязного пальца.
Он не стал будить Саню. Семенов надел резиновые перчатки, взял монету в руку, открыл холодильник номер шесть и, преодолевая леденящий душу холод, просунул руку в приоткрытый рот мертвеца, положив кусок старинного серебра точно под ледяной язык. Лицо старика больше не выражало ужаса. Теперь на нем застыла едва уловимая, спокойная улыбка.
— Держи свою плату, дед, — прошептал Семенов. — И не пугай мне больше практикантов.
Он закрыл дверь, запер ее на замок и вернулся в ординаторскую допивать холодный чай.