Выходи, приехали. Хватит мне салон кислым лицом отравлять.
Гена заглушил мотор. В салоне его «Паджеро» сразу стало слышно, как остывает металл — частые, нервные щелчки. За окном распласталась серая мартовская тайга, пропитанная сыростью Братского моря. До берега было метров восемьсот, но машина сидела на мостах в коварной, как кисель, колее.
— Гена, я не могу «выходить». У меня гипс выше колена. Ты сам меня сюда затащил.
Я потянулась к заднему сиденью за костылями, но пальцы наткнулись на пустоту. Костылей не было. Я точно помнила, как ставила их в прихожей, когда Гена буквально выпихивал меня из квартиры, обещая «шашлыки и свежий воздух для сращивания костей».
— Где они? — я обернулась к нему.
Гена закурил, не открывая окна. Дым поплыл по салону, едкий и дешевый. Он смотрел прямо перед собой, на облезлый ствол сосны, в который уперся кенгурятник.
— Дома они. Нахрена тебе костыли в лесу? В снег проваливаться? Посидишь на пеньке, подышишь. Я за трактором схожу в Зябу, тут три километра по просеке.
— Ты издеваешься? — я попробовала пошевелить ногой, и тупая, пульсирующая боль тут же напомнила: перелом лодыжки со смещением — это не шутки. — Какая Зяба? Сейчас пять вечера. Темнеет через час. Гена, вызови МЧС, пусть дернут. Или эвакуатор.
— МЧС? — он вдруг хохотнул, и в этом смехе было столько накопленной за месяц моей болезни злобы, что я вжалась в сиденье. — Чтобы они мне штраф впаяли за выезд в водоохранную зону? Ты знаешь, сколько сейчас за это дерут? Идиотка. Из-за твоего «ой, мне больно», «ой, принеси воды» я за месяц три объекта провалил. Ты мне жизнь в ад превратила со своей ногой.
Он открыл дверь. Холодный воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом перегара, который я только сейчас уловила. Он пил. Понемногу, весь день, пока мы ехали.
— Сиди тут. Музыку не включай, аккумулятор посадишь. Приду с трактором — вытащу. Не приду до утра — значит, заночевал у мужиков. Ползи, калека, если приспичит, только не в мою сторону.
Он захлопнул дверь. Сильно. Так, что зазвенело в ушах. Я видела сквозь запотевшее стекло, как его широкая спина в камуфляжной куртке скрывается за поворотом просеки.
Один. Два. Десять минут.
Тишина в лесу — это не отсутствие звуков. Это тяжелый, ватный гул. Я осталась в машине, застрявшей посреди заказника «Братское взморье», в легком спортивном костюме и с гипсом. На улице было около минус четырех.
Я потянулась к телефону. Сети не было. «Нет сигнала». Братское водохранилище — это сотни километров береговой линии, где связь ловится только на вершинах сопок. Гена это знал. Он сам ставил здесь вышки сотовой связи пять лет назад, когда еще работал в монтажной бригаде.
На поясе, в кожаном чехле, привычно давил бок лазерный дальномер. Моя «Лейка». Я геодезист, и этот прибор — продолжение моей руки. Я брала его с собой даже на прогулку — привычка проверять расстояния на глаз уже стала профессиональной деформацией.
Я посмотрела на датчик топлива. Стрелка лежала почти на нуле. Гена не заправился. Он рассчитывал «обернуться быстро».
В животе похолодело. Это была не просто ссора. Это было то, о чем предупреждала мама: «Гена хороший, пока всё хорошо. Как только беда — он сбежит». Она ошиблась. Он не сбежал. Он оставил меня как ненужный балласт в лесу, который мешал ему буксовать в колее жизни.
Я попробовала открыть свою дверь. Снег подпер её снаружи. Пришлось переползать на водительское сиденье. Нога в гипсе зацепилась за рычаг коробки передач, вспышка боли была такой, что перед глазами поплыли черные пятна. Я закричала, но звук утонул в обивке потолка.
Кое-как вытолкнув левую ногу наружу, я нащупала ботинком рыхлый снег. Оперлась на дверь и попыталась встать.
Хруст. Это не нога, это лед под снегом. Я рухнула лицом в сугроб. Холод моментально обжег кожу. Гипс стал тяжелым, как гранитная глыба. Я лежала и чувствовала, как снег забивается в рукава, за шиворот.
Где-то глубоко в кармане куртки лежал мой ключ от квартиры. Один-единственный. Когда я падала, я почувствовала, как он выскользнул. Я начала шарить руками в снежной каше, но пальцы уже почти не слушались. Они стали как деревянные палочки.
— Гена! — крикнула я в пустоту.
В ответ только треск сухого сука где-то в чаще.
Я поняла: если я сейчас же не вернусь в машину, то просто замерзну здесь, у порога его драгоценного внедорожника. Я поползла. Подтягиваясь на руках, обдирая локти о ледяную корку. Гипс волочился сзади, оставляя широкую борозду, похожую на след раненого зверя.
Забраться обратно заняло вечность. Когда я захлопнула дверь, то дышала так, будто пробежала марафон. Горло саднило.
На часах было восемнадцать сорок. Стемнело мгновенно.
Я заставила себя мыслить ясно. Паника — это смерть. Мне нужна была точка, куда я смогу доползти, где есть шанс на сигнал.
Просека ЛЭП. Она должна быть где-то севернее, примерно в четырехстах метрах от того места, где мы застряли. Я видела ее мельком, пока мы петляли по лесной дороге. Там проходят высоковольтные линии, а возле опор часто появляется сотовая связь.
Я достала «Лейку». Навела на просвет среди деревьев. «До цели: 385 метров».
Триста восемьдесят пять. Я геодезист. Я знаю, как выглядят триста восемьдесят пять метров. Это двенадцать стандартных пролетов. В обычной жизни — три минуты пешком. Для меня сейчас — расстояние до спасения.
Я оглядела салон в поисках того, что поможет выжить. Коврик. Им можно обмотать колени. Шнурок от капюшона — затянуть края куртки. Пустая бутылка из-под воды — разрезать, сделать подкладку под гипс, чтобы он скользил по снегу.
Я работала молча. Двигалась медленно, экономя силы. Изготовила из коврика два импровизированных наколенника, затянула их остатками скотча, который нашла в бардачке. Пластик бутылки разрезала ножницами из маникюрного набора и засунула под гипс.
В девятнадцать десять я снова открыла дверь.
Холодный воздух обжег легкие. Я сползла на снег и встала на четвереньки, потом опустилась на локти. Гипс теперь скользил, а не зарывался.
Я поползла.
Первый отрезок — сто метров. Дышу на счет «раз-два». Руки проваливаются в наст, но наколенники держат. На сороковом метре поняла, что пальцы на правой руке начали неметь. Пришлось остановиться и засунуть ладонь под мышку.
В лесу темнело стремительно. Еще немного, и я потеряю направление. Я включила лазерный указатель на дальномере — тонкая красная нить прорезала темноту. Навела на самую заметную сосну впереди. И поползла на этот огонек, как на маяк.
Через сто метров я выдохлась. Руки промокли насквозь, перчатки превратились в ледяные корки. Я перевернулась на живот, чтобы сменить нагрузку, и уткнулась взглядом в свежий след протектора.
Гена не ушел в сторону Зябы. След его сапог вел в противоположную сторону — к берегу. Там, в паре километров, была база отдыха «Ангарские огни». Он пошел не за трактором. Он пошел пить дальше, к своим знакомым егерям, оставив меня здесь «остывать» и «осознавать свое поведение».
Эта мысль ударила под дых сильнее холода. Он не собирался возвращаться ночью. Он хотел прийти утром, «героически» вытащить меня и выслушивать мои извинения за то, что я «такая проблемная».
Я заставила себя не плакать. Слезы на морозе — это обморожение роговицы. Я судорожно выдохнула и поползла дальше.
Температура падала. Я чувствовала это кожей. Минус шесть, минус семь. Снег перестал таять на рукавах, и гипс теперь покрывался коркой льда.
Двести метров. Я свернула в сторону по просеке. Там, впереди, уже угадывались очертания железной конструкции.
Триста метров. Я продвигалась рывками. Двадцать рывков — отдых. Десять рывков — вдох. Пять рывков — крик, чтобы не потерять сознание.
Когда я выползла на просеку ЛЭП, луна вышла из-за туч. Снег заискрился, как битое стекло. Высоко над головой гудели провода. Этот низкий, вибрирующий звук был самой прекрасной музыкой в моей жизни. Где провода — там цивилизация.
До опоры оставалось меньше тридцати метров. Номер сто четырнадцать. На ней висел распределительный щит и металлическая лестница, начинающаяся в двух метрах от земли. Я не могла залезть, но на щите была табличка.
«Охранная зона ЛЭП-500. В случае аварии звонить...»
Номера были затерты. Но ниже красовался инвентарный номер объекта и логотип электросетей.
Я достала телефон. Подняла его над головой. Одна палочка. «Поиск сети...»
— Давай же, родная... — шептала я, растирая замерзшее лицо краем жилета.
Сеть появилась и тут же исчезла.
Я поползла вокруг опоры, поднимая телефон выше. Сигнал мелькал и пропадал. Руки дрожали, и попасть пальцем по иконке вызова сделалось почти невозможно.
Тогда я вспомнила про «Лейку». В дальномере есть мощный лазер. Если направить его на линзу камеры видеонаблюдения на пожарной вышке, сработает датчик засветки. Оператор в управлении ГО и ЧС увидит на мониторе яркое пятно. Я знала это, потому что сама когда-то настраивала оборудование для мониторинга лесных пожаров.
Я села, привалившись спиной к холодному металлу опоры. Подняла дальномер и навела красную точку в сторону сопки, где должна находиться вышка. Держала десять секунд. Потом еще десять. Молилась, чтобы засветка попала в объектив.
Телефон снова пискнул. Одна палочка. Две. Я набрала «112» и нажала вызов.
Голос в трубке был спокойным и далеким:
— Служба спасения, слушаю вас.
— Лес... Опора ЛЭП сто четырнадцать... Я в гипсе. Нога сломана. Замерзла. Координаты...
Связь прервалась. Я не знала, услышали ли меня, приняли ли сигнал, успели ли зафиксировать координаты. Экран телефона мигнул и погас. Батарея села окончательно.
Я опустилась на снег и закрыла глаза. Холод отступал. Это было плохим знаком. Я понимала, что засыпаю, но сил бороться больше не осталось.
Где-то на границе сознания пробился звук. Вертолетные лопасти. И голос.
— Девушка, вы где? Держитесь.
Тепло возвращалось медленно, рывками. Сначала я почувствовала кончики пальцев на левой руке — они горели, будто их кололи тысячей иголок. Потом пришла боль в ноге, знакомая, тупая, пульсирующая. И только потом я услышала звуки. Ритмичный писк прибора где-то справа. Приглушенные шаги по линолеуму.
Я открыла глаза.
Белый потолок. Лампа дневного света в металлической сетке. Трубка капельницы уходила в вену на сгибе локтя. Я повела взглядом и увидела окно, за которым занималось хмурое мартовское утро.
Палата была одноместной. На спинке стула висела чья-то куртка с нашивкой «МЧС». Рядом стоял мужчина в форме, и второй, в штатском, но с планшетом, что-то записывал. Они говорили вполголоса, и я разобрала только обрывок:
— …гипотермия средней степени, хорошо, что вертолет успел. Еще бы полчаса — и сердце могло остановиться.
Я попыталась пошевелиться. Заскрипела кровать.
— Очнулась, — сказал мужчина в форме МЧС и шагнул ко мне. — Елена, вы меня слышите?
— Да, — голос прозвучал хрипло, как будто горло забило песком. — Где я?
— Городская больница номер один. Вас доставили ночью вертолетом с западного побережья. Вы в порядке, насколько это возможно. Врачи говорят, ногу сохранили, гипс даже не треснул. Повезло.
Он говорил спокойно, но я видела, что он хочет спросить о чем-то еще. Мужчина в штатском подошел ближе, и я заметила у него на поясе кобуру. Полиция.
— Елена Андреевна, меня зовут капитан Соболев. Вы можете ответить на несколько вопросов?
Я кивнула.
— Как вы оказались одна ночью в лесу, в беспомощном состоянии, в трех километрах от ближайшего жилья?
Я облизала пересохшие губы и попыталась вспомнить, что было до того, как вертолет. Гена. Его спина в камуфляже, исчезающая за соснами. Следы на снегу, ведущие не в Зябу, а к базе отдыха.
— Муж. Он оставил меня в машине. Сказал, что пойдет за трактором. Но пошел в другую сторону. Я прождала около получаса и поняла, что он не вернется. Пришлось выбираться самой.
Соболев переглянулся с сотрудником МЧС. Тот нахмурился.
— Вас искали по засветке на камере и тепловизору. Координаты мы получили от оператора вышки, когда вы ему позвонили. И еще — ваш лазерный дальномер. Вы держали его в руке, даже когда потеряли сознание. Луч был включен и направлен в небо. Пилот заметил красную точку. Можно сказать, вы сами себя спасли.
Я перевела взгляд на тумбочку. Там, рядом с кувшином воды, лежала моя «Лейка». Корпус был поцарапан, но стекло цело.
— Спасибо, — прошептала я и не узнала собственный голос. В нем не было радости. Только пустота.
В этот момент дверь палаты с грохотом распахнулась. Ударилась о стену, и я вздрогнула. На пороге стоял Гена. Глаза красные, куртка расстегнута, волосы всклокочены. От него разило перегаром даже на расстоянии трех метров.
— О, очнулась! — он шагнул в палату, и капитан Соболев машинально загородил проход. — А я уж думал, ты тут комедию ломаешь, пока меня выставляют крайним!
— Геннадий, — начал было капитан, но Гена его перебил.
— Что «Геннадий»? Я к жене пришел! Имею право! Вы мне лучше скажите: кто вот это всё оплачивать будет?
Он обвел рукой палату, капельницу, сотрудника МЧС.
— Тут прилетает вертолет, — продолжал он, повышая голос. — Мне звонят в пять утра: «Ваша супруга в реанимации, приезжайте». Я чуть инфаркт не схватил! А теперь еще и счет придет за ложный вызов? Вы же ей спасательную операцию устроили, да? А я не заказывал!
Сотрудник МЧС шагнул вперед и встал между Геной и моей кроватью. Он был выше мужа на голову и смотрел на него сверху вниз.
— Вызов не ложный. Ваша жена провела на морозе почти три часа. У нее диагностирована гипотермия второй степени. Если бы мы не вылетели, она бы не дожила до утра. И счет, — он сделал паузу, — скорее всего, действительно будет. Но не ей. А вам.
— Мне?! — Гена отшатнулся. — С какого перепугу?
На этот раз заговорил капитан Соболев. Он говорил тихо, но так, что каждое слово падало, как гиря на весы.
— Есть статья сто двадцать пятая Уголовного кодекса. «Оставление в опасности». Вы оставили жену в заведомо беспомощном состоянии. В лесу. В минусовую температуру. Без связи. Без средств передвижения. Без костылей. Вы не просто ушли. Вы создали условия, при которых она могла погибнуть.
Гена дернул шеей и забегал глазами по палате, как загнанный зверь.
— Я за помощью пошел! За трактором! Кто ж знал, что она…
— Вы пошли не за трактором, — перебила я. — Я видела следы. Они вели к «Ангарским огням».
В палате повисла тишина. Гена замер. Потом его лицо перекосилось, и он шагнул ко мне, но Соболев преградил путь рукой.
— Ах ты… — голос мужа сорвался на шипение. — То есть ты решила меня посадить? Под статью подвести? Свою законную мужа? Да я тебя из этого леса вытащить хотел! Просто мужиков встретил, спросил про трактор, а они сказали — нет у них ничего, и я пошел дальше! А ты сразу звонить, сразу МЧС, сразу следаки!
Он повернулся к капитану и ткнул пальцем мне в грудь, но не достал.
— Она врет! У нас семейные трудности, она просто обижена, вот и придумала! Никакого оставления не было! Я люблю ее, я о ней забочусь! Спросите у нее, кто ей суп в постель носил, кто с работы из-за ее ноги уволился, чтобы ухаживать!
Это была ложь. С работы он ушел, потому что его уволили за срыв сроков на трех объектах. Он сам рассказывал, но всегда обвинял в этом меня — мол, из-за моих просьб принести воды и помочь по дому он не высыпался.
Я перевела взгляд на капитана Соболева. Тот смотрел на Гену с брезгливым спокойствием.
— Геннадий, — сказал он, — мы уже проверили ваши передвижения. Егеря на базе «Ангарские огни» подтвердили: вы пришли к ним вчера около семи вечера и оставались до утра. За трактором вы не обращались и в Зябу не ходили. Вы употребляли алкоголь и жаловались на жену, которая, цитирую, «достала своей инвалидностью». Это записано в протоколе опроса.
Гена открыл рот. Закрыл. Лицо его пошло красными пятнами.
— Это… это они все врут! Сговорились! Ты, — он обернулся ко мне, — ты их подговорила! Вечно из себя жертву строишь! Скажи им, что ты сама виновата! Скажи, что сама из машины вылезла, дура!
Но я молчала. Я смотрела на его перекошенный рот, дрожащие руки и думала только о том, что еще вчера боялась остаться без него. А теперь боялась, что он не уйдет.
Капитан Соболев взял Гену за локоть.
— Вам лучше покинуть палату. Вы мешаете лечению. Если вы не уйдете добровольно, я вызову дежурный наряд.
Гена вырвал руку и попятился к двери. Его взгляд уперся в меня, и на мгновение мне показалось, что он сейчас бросится.
— Ты об этом пожалеешь, — прошипел он. — Ты и на работе своей пожалеешь, и вообще. Я адвоката найму. Выставлю тебя истеричкой. И про вертолет этот мы еще поговорим. Ты сама за него заплатишь! Из своей доли при разводе!
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что звякнули стекла в окне.
В палате повисла тяжелая тишина. Сотрудник МЧС убрал куртку со стула, взял со стола какую-то бумагу и протянул капитану.
— Я пойду. Надо оформить рапорт о применении вертолета. Там сумма серьезная. Топливо, работа экипажа, амортизация оборудования. За один вылет может выйти под миллион.
— Миллион, — эхом повторила я.
Капитан Соболев кивнул.
— Не переживайте, Елена Андреевна. По закону затраты на спасательную операцию возмещает не пострадавший, а лицо, чьи действия привели к необходимости вызова экстренных служб. Если будет установлено, что ваш муж умышленно оставил вас в опасности, счет направят ему. Вместе с иском о возмещении вреда здоровью. Кстати, ваш работодатель уже в курсе. Мы связались с ними, чтобы уточнить вашу должность и характер травмы.
— Мой работодатель?
— Да. Иркутскгеодезия. Они прислали юриста. Сегодня обещали быть.
Они ушли, оставив меня одну. Я смотрела в потолок и слушала, как в батарее булькает вода. Где-то за стеной звонил телефон, катили каталку, женский голос что-то объяснял про анализы. Обычная больничная жизнь. А у меня внутри словно оборвалась нить, на которой держалось всё.
Я дотянулась до тумбочки и взяла свой телефон. Экран был покрыт мелкими трещинами, но работал. Я поставила его на зарядку еще вчера, в машине, перед тем как Гена заглушил мотор, и заряда оставалось процентов двадцать. Открыла список пропущенных.
Пять вызовов. Мама. Мама. Мама. И еще два от неизвестного номера, подписанного системой как «Иркутскгеодезия, отдел безопасности».
Начальник службы безопасности. Зачем он мне звонил? Я не делала ничего такого, что могло бы привлечь его внимание. Последний раз мы пересекались на планерке за день до моего перелома. Он тогда шутил про то, что я со своей «Лейкой» могу расстояние до луны измерить, если дать хороший аккумулятор.
Я набрала маму. Она ответила сразу.
— Леночка! Господи, ты жива! Мне из полиции позвонили, сказали — несчастный случай, — она всхлипывала в трубку. — Я всю ночь не спала! Что случилось?
Я закрыла глаза и сказала ровно, почти без эмоций:
— Гена оставил меня в лесу. Сказал: «Ползи, калека». Я ползла три часа. Меня нашли с вертолета. Сейчас я в больнице. Со мной всё нормально.
В трубке повисла пауза. Потом мама выдохнула, и в ее голосе я услышала не удивление, а глухую, старую боль.
— Я же тебе говорила. Он хороший, пока всё хорошо. Как беда — сбежит. Только он не сбежал. Он хуже сделал.
— Мам, я потом перезвоню.
Я сбросила вызов и уставилась на второй номер. Отдел безопасности. Палец завис над кнопкой «перезвонить».
Что им нужно? Предупредить, что Гена уже приходил к ним с угрозами? Что он требует уволить меня, пока я на больничном? Или всё гораздо хуже, и он попытался через свои связи навредить моей репутации?
Я посмотрела на «Лейку», которая лежала на тумбочке. Царапины на корпусе складывались в какой-то хаотичный узор. Я протянула руку и коснулась объектива. Он был холодным и чистым.
— Ты меня спасла, — прошептала я. — Теперь давай выясним, что задумал тот, кто пытался меня убить.
Телефон завибрировал в руке. На этот раз входящий. С номера «Иркутскгеодезия, отдел безопасности». Я нажала «принять» и поднесла трубку к уху.
— Елена Андреевна? Говорит Воронов, замначальника службы безопасности. Вы в порядке? Нам сообщили о происшествии.
— Да. В порядке, насколько это возможно.
— Слушайте меня внимательно, — голос в трубке понизился до шепота. — Сегодня утром к нам в офис пришел ваш супруг. Он требовал выдать ему копию вашего трудового договора и копии отчетов по последним замерам. Сказал, что у него есть доверенность, но мы проверили — никакой доверенности нет. Мы его выпроводили. Но он заявил, что вы якобы украли у него дорогостоящий прибор и он будет писать заявление о краже.
Я похолодела.
— Какой прибор?
— Лазерный дальномер Leica. Сказал, что это его личное имущество, купленное до брака, и вы унесли его с собой без разрешения.
Я перевела взгляд на «Лейку», лежащую на тумбочке. Моя. Куплена три года назад с моей зарплатной карты. Чеки есть.
— Это мой прибор, — сказала я. — А он врет.
— Я знаю. Но он настроен серьезно. И это только начало. Мы ждем вас, когда поправитесь. И еще… Будьте осторожны. Такие люди не прощают поражений.
В трубке запищало — вызов завершен. Я медленно опустила телефон на одеяло.
За окном занимался серый мартовский день. В палате было тихо. И только писк прибора напоминал, что сердце еще бьется. Бьется вопреки всему.
В больнице я провела четверо суток. Врачи кололи антибиотики, ставили капельницы, следили за почками и сердцем. Гипотермия второй степени — это не шутка, повторял заведующий отделением. Организм мог ответить отсроченным шоком. Но я держалась.
На пятый день меня выписали. Выдали справку, направление в поликлинику по месту жительства и больничные костыли — простые, деревянные, пахнущие лаком. Мои старые, алюминиевые, так и остались стоять в прихожей квартиры, откуда меня вытолкали в лес.
— Елена Андреевна, — медсестра протянула мне подписанный лист, — такси вызвали?
— Да, спасибо.
На самом деле такси я не вызывала. Я написала маме, что меня выписывают, но она жила в Иркутске, в шестистах километрах. Приехать быстро не могла. А больше звонить было некому. Подруги? За месяц моей болезни Гена постарался отсечь их всех, убеждая, что «Лене нужен покой, а не бабские сплетни».
Я взяла свою спортивную сумку, куда сложила больничный халат и тапочки, закинула на плечо ремень «Лейки» в поцарапанном чехле и вышла в коридор. Костыли стучали по линолеуму глухо и одиноко.
На улице стоял всё тот же серый март. Мокрый снег падал на асфальт и сразу таял. Я доковыляла до остановки и села в автобус. Люди косились на гипс и отводили глаза. Я смотрела в окно и прокручивала в голове разговор с Вороновым. Отдел безопасности. Гена приходил в офис. Требовал документы. Угрожал обвинить в краже прибора. Это было так нелепо и так страшно одновременно. Мой собственный муж пытался сделать из меня преступницу.
Автобус довез меня до нужного микрорайона. Я вышла, постояла, собираясь с силами. Пятиэтажка, третий этаж. Квартира номер восемнадцать. Та самая, куда мы въехали после свадьбы и где теперь меня не ждали.
В подъезде я остановилась перед лестницей. Костыли скользили по мокрому бетону. Я поднималась медленно, ступенька за ступенькой, считая про себя. Двадцать четыре. Площадка. Еще восемь.
Подойдя к двери, я машинально полезла в карман за ключом, но вспомнила — ключ остался в снегу, под опорой ЛЭП. Я нажала на звонок.
За дверью послышались шаги. Легкие, не Генины. Дверь приоткрылась, и на пороге возникла свекровь, Раиса Павловна, в нарядном домашнем платье, с ярко накрашенными губами и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.
— Явилась, — сказала она вместо «здравствуй» и отступила в глубину коридора. — Проходи давай, не стой в проеме. Только обувь снимай аккуратно, я полы только вымыла.
Я вошла. В коридоре витал запах чужих духов и разогретых пирожков. На вешалке, рядом с моей старой курткой, висело два приталенных пальто. Из кухни слышался звук работающего телевизора.
Я, сняв ботинок со здоровой ноги и кое-как стянув кроссовок с ноги в гипсе, проковыляла в комнату. На моем диване, под моим пледом сидела золовка, Люда, и листала журнал. Рядом на журнальном столике стояли три чашки и тарелка с печеньем. Третья чашка была пустой, но с нанесенным на ободок следом помады.
Раиса Павловна прошла за мной и встала у входа в комнату, скрестив руки на груди.
— Присаживайся, раз пришла. Разговор есть.
Я опустилась на стул, потому что сил стоять не было. Костыли прислонила к стене. Люда отложила журнал и уставилась на меня с той же неприязнью, что и мать.
— Как нога? — спросила она тоном, в котором не было ни капли участия.
— Срастается.
— Ну и хорошо. Значит, можешь соображать. Тогда слушай нас внимательно, Елена.
Раиса Павловна придвинула к себе стул и села напротив. Она говорила размеренно, как учительница с нерадивым учеником.
— Мы тут посоветовались с семьей и решили, что ты должна прекратить этот цирк. Никакой полиции, никаких заявлений. Гена — твой законный супруг. Он погорячился. С кем не бывает? Вы поссорились, он уехал. Ты надумала себе опасность и устроила спектакль на весь лес.
— Спектакль? — я едва не засмеялась. — Я три часа ползла по снегу с переломанной ногой. Меня нашли в полуобморочном состоянии. Врачи еле откачали. Какой тут может быть спектакль?
Люда закатила глаза и потянулась за печеньем.
— Вечно ты драматизируешь. Вам нужно просто разойтись по-хорошему, а не тащить друг друга по судам. Ты хоть представляешь, что сейчас с Геной творится? Его вчера следователь вызывал. Следователь! Из-за твоих фантазий! У него давление подскочило, он на таблетках сидит.
— Ему нужен адвокат, — перебила Раиса Павловна. — А ты пойдешь и напишешь отказ от обвинений. Скажешь, что сама виновата. Что вылезла из машины по глупости. И тогда, так и быть, мы не будем подавать на тебя за кражу имущества, которое ты унесла из дома.
— Кража? — я вздрогнула и посмотрела на свою сумку, где лежала «Лейка». — Это мой дальномер. Куплен на мои деньги.
— Да кто тебе поверит? — Люда усмехнулась. — Чеков нет. Прибор дорогущий. А ты в декрете не сидела, зарплата вся в кредиты уходила. Судья скорее поверит, что это Гена купил, а ты присвоила. Особенно если мы со свидетелями придем.
Она кивнула на мать. Раиса Павловна выпрямилась и добавила:
— И вообще, я уже позвонила в твою контору. Поговорила с начальником. Объяснила, что ты нестабильна, что ты подставила мужа, что прибор этот — спорное имущество. Они не захотят с тобой связываться.
Внутри у меня все похолодело. Так вот зачем был звонок Воронова — они уже начали атаку. Но я сдержалась и спросила ровным голосом:
— А если я откажусь? Если я пойду в суд и расскажу, как Гена меня в лесу оставил, а вы сейчас мне угрожаете?
Раиса Павловна подалась вперед и вперила в меня тяжелый взгляд.
— Тогда ты останешься без всего. Без квартиры, без имущества, без работы. Да еще и останешься должна за тот самый вертолет, который ты вызвала. У Гены есть знакомый оценщик, он насчитает такой моральный ущерб, что ты век не расплатишься. И знаешь что? Никто тебе не поможет. Потому что ты не член нашей семьи. Ты чужая. А свои всегда защищают своих.
В комнате повисла густая тишина. Я смотрела на этих двух женщин и видела, как они похожи на Гену. Та же злоба, то же неумение признавать чужое право на жизнь. Мои пальцы нащупали на поясе чехол дальномера — по привычке я так и не сняла его ни разу за всё время в больнице, а медсестры не спрашивали, что это, потому что думали, будто это медицинский прибор.
Раиса Павловна проследила за моим движением и встала.
— Это что у тебя? Прямо на поясе носишь, чтобы пустить пыль в глаза? Дай сюда.
Она шагнула ко мне и, не успела я отреагировать, рванула чехол. Я вцепилась, но на одной ноге и с костылем в другой руке я была беспомощна. Ремешок лопнул, и «Лейка» оказалась в ее пухлых унизанных кольцами пальцах.
— Вот из-за этой штуки ты все нервы Геночке вымотала! — закричала она. — Всё работа твоя, всё претензии! А на самом деле просто крутила им как хотела!
Она размахнулась и швырнула дальномер на пол. Даже не на пол — на угол кафельной плитки у входа в кухню.
Хруст разбитого стекла прозвучал как выстрел. Линза отлетела в сторону. Корпус треснул, пластиковые осколки брызнули во все стороны. Я вскрикнула, рванулась вперед, упала на одно колено и схватила то, что осталось от прибора. Дисплей погас, лазер не включался.
— Что ты наделала! — голос сорвался на крик. — Это же профессиональный инструмент! Он триста тысяч стоит!
— А ты докажи! — огрызнулась свекровь. — И вообще, нечего было из дома таскать.
Люда подошла и встала рядом с матерью. Они возвышались надо мной как две мраморные статуи. Я стояла на коленях, зажав в ладони обломки, и чувствовала, как земля уходит из-под здоровой ноги.
В этот момент хлопнула входная дверь.
— Явился не запылился, — раздался из коридора заплетающийся голос.
Гена. В грязной куртке, с красными глазами и запахом перегара, от которого защипало в носу. Он вошел, пошатываясь, и остановился в проеме. Взгляд его скользнул по матери, по сестре, по мне на полу, по обломкам дальномера.
Раиса Павловна всплеснула руками:
— Сынок! Наконец-то! А она тут скандалит, кричит, что мы ей вещи портим! И полицию свою вызывает!
Гена посмотрел на меня пустым взглядом. Потом на разбитый прибор. Потом снова на меня.
— Ну и чего ты добилась? — произнес он глухо. — Все свои игрушки переломала, всех вокруг настроила. Думаешь, теперь я перед тобой на колени встану?
Он не спросил, кто разбил дальномер. Не попытался помочь мне подняться. В его голосе звучала только усталость и брезгливое равнодушие.
Я медленно, опираясь на здоровую ногу, поднялась. Убрала обломки «Лейки» в остатки чехла и засунула в сумку. Потом выпрямилась, нашла глазами свой телефон на журнальном столике и взяла его.
— Ты куда? — напряглась Люда.
Я набрала номер. Длинный гудок. Еще один.
— Алло, — ответил на том конце мужской голос. — Адвокатское бюро Ковалева.
— Меня зовут Елена Андреевна. Мне нужна ваша помощь. Мой муж оставил меня умирать в лесу, а час назад его семья уничтожила мой рабочий прибор стоимостью триста тысяч рублей. И я хочу подать на них всех в суд.
С адвокатом я встретилась через два дня.
Контора Ковалева находилась в центре Братска, в старинном кирпичном особняке с высокими окнами и лестницей, на которую я поднималась добрых пять минут. Костыли стучали по гранитным ступеням, и звук этот отдавался в высоком пролете как метроном — размеренно, неумолимо, отсчитывая новый ритм моей жизни.
Адвоката звали Виктор Семенович Ковалев. Он оказался немолодым, грузным мужчиной с седым ежиком волос и глазами, которые смотрели на мир с усталым пониманием. Такие глаза бывают у хирургов и судей — людей, которые видели слишком много человеческой глупости и слишком мало раскаяния.
— Проходите, Елена Андреевна, — он указал на стул с мягкой спинкой. — Присаживайтесь. Костыли можете прислонить к подоконнику.
Я села. Он вернулся за свой стол и раскрыл папку, в которой уже лежали какие-то бумаги.
— Я ознакомился с вашим делом. Поговорил с капитаном Соболевым, изучил его рапорт, запросил копию протокола опроса егерей с базы «Ангарские огни». Плюс у меня есть запись вашего звонка в службу спасения и акт о применении авиации МЧС. Картина следующая.
Он снял очки и потер переносицу.
— Ваш супруг, Геннадий, оставил вас в лесу в заведомо беспомощном состоянии. Это статья сто двадцать пятая Уголовного кодекса. «Заведомое оставление без помощи лица, находящегося в опасном для жизни или здоровья состоянии и лишенного возможности принять меры к самосохранению». До двух лет лишения свободы. Но это уголовная плоскость. А есть еще гражданская.
— Какая именно? — спросила я.
— Возмещение вреда здоровью. Компенсация морального вреда. И — внимание — возмещение затрат на спасательную операцию. Вызов вертолета МЧС, работа экипажа, топливо, амортизация. По предварительным данным, сумма превышает девятьсот тысяч рублей.
— Девятьсот тысяч, — повторила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Да. И эту сумму обязано возместить лицо, чьи действия привели к необходимости вызова экстренных служб. В данном случае — ваш муж. Но он, как я понимаю, намерен это оспаривать. У него уже есть адвокат. Некто Громов, довольно зубастый специалист по семейным спорам. Они строят защиту на том, что это была семейная ссора и вы сами покинули автомобиль, а Геннадий якобы не знал о вашей беспомощности.
— Он знал! — я подалась вперед. — Он сам вытащил меня из квартиры. Костыли оставил дома специально. Сказал: «Ползи, калека». Это же все слышали! Нет, никто не слышал. Но у меня есть свидетели. Егеря сказали, что он жаловался…
Я запнулась.
— Именно, — Ковалев кивнул. — Егеря уже дали показания. Они подтвердили, что Геннадий пришел на базу «Ангарские огни» около семи вечера, был нетрезв, жаловался на жену-инвалидку и никуда не собирался возвращаться до утра. Он не искал трактор. Он вообще не покидал базу. Это рушит его версию.
Я выдохнула. Впервые за долгое время новости были хорошими.
— Но есть еще одна проблема, — продолжил адвокат и достал из папки скрепленный листок. — Ваша свекровь, Раиса Павловна, подала заявление в полицию о краже дорогостоящего прибора.
— Дальномера? — я невольно коснулась чехла, в котором лежали обломки «Лейки».
— Да. Она утверждает, что этот прибор приобретался на деньги ее сына до брака и является его личной собственностью. И что вы украли его из квартиры.
— Это ложь! Я покупала его три года назад. С зарплатной карты. Чеки должны были сохраниться.
— Чеки — это хорошо, — Ковалев пометил что-то в блокноте. — Но даже без чеков можно сделать запрос в банк, восстановить историю транзакций. Это технический вопрос. Сложнее с другим.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Ваша свекровь и золовка намерены выступать в суде как свидетели защиты. Они будут утверждать, что вы провоцировали мужа, что у вас истерический характер, что вы неоднократно угрожали ему ложными обвинениями. Плюс — они настаивают на том, что разбитый дальномер вы уничтожили сами в припадке гнева, а их обвиняете, чтобы отомстить.
Я оцепенела.
— Это же клевета.
— Да. Но им не нужно доказывать правду. Им нужно создать у судьи сомнение. И вот тут у нас слабое место. Кроме ваших слов, есть только слова Раисы Павловны и Людмилы. Слово против слова. А нам нужны доказательства.
Я опустила взгляд на свою сумку, где среди обломков дальномера лежал мой телефон. Телефон, который я почти не выпускала из рук все последние дни.
— Телефон, — прошептала я. — В тот день, когда они пришли, я снимала.
Ковалев замер.
— Что вы снимали?
— Я хотела зафиксировать, как они себя ведут. На случай, если мне понадобятся доказательства. Я включила запись, когда поняла, что разговор идет к скандалу. Телефон лежал на журнальном столике экраном вверх. Они не заметили.
— И запись сохранилась?
Я открыла галерею и пролистала до нужной даты. Видеофайл длился сорок две минуты. Я нажала «воспроизвести» и повернула телефон к адвокату.
На экране дергалась картинка: кусок потолка, край дивана, потом лицо Раисы Павловны, которая подается вперед и произносит: «Тогда ты останешься без всего. Без квартиры, без имущества, без работы». Слышно было каждое слово. Каждую угрозу.
Ковалев просмотрел запись до конца. До того самого момента, когда Раиса Павловна выхватила у меня дальномер и швырнула об пол. Когда раздался хруст разбитого стекла. Когда я закричала, а Люда сказала: «А ты докажи!».
Адвокат откинулся в кресле и посмотрел на меня с выражением, в котором читалось что-то похожее на уважение.
— Елена Андреевна, — сказал он медленно, — это меняет всё. Это прямая видеозапись угроз, порчи дорогостоящего имущества и попытки давления на свидетеля. То есть на вас. Суд однозначно примет это как доказательство. А уж психологический портрет вашей родни тут виден с первого кадра.
— Что мне теперь делать?
— Готовиться к суду. Исковое заявление я подготовлю к концу недели. Туда войдут: компенсация морального вреда, возмещение затрат на лечение, компенсация стоимости поврежденного прибора, а также требование о взыскании с Геннадия затрат на спасательную операцию. Мы будем просить суд назначить максимальную сумму.
Он сделал паузу.
— А еще я рекомендую вам написать заявление в полицию по факту угроз и порчи имущества. Отдельно на Раису Павловну. Это усилит наши позиции.
Я кивнула и поднялась. Костыли снова заняли свое место под мышками.
— Елена Андреевна, — окликнул меня адвокат уже у двери. — Будьте готовы к тому, что они попытаются надавить на вас эмоционально. Семейные дела всегда так. Противная сторона будет играть на жалости, на чувстве вины, на старых обидах. Ваша задача — держаться фактов.
Я вышла на улицу. В лицо ударил сырой ветер с Ангары. Я постояла немного, глядя, как по реке плывет битый лед, и набрала номер Воронова.
— Воронов слушает.
— Это Елена. Я только что от адвоката. У меня есть запись, где свекровь уничтожает «Лейку» и угрожает мне. Я подаю на них в суд. И еще, Константин Сергеевич… Вы говорили, что Гена приходил в офис и требовал мои документы. Это могут подтвердить свидетели?
Воронов помолчал. Потом сухо сказал:
— У нас ведется видеонаблюдение. Запись сохранилась. Геннадий прошел через проходную, предъявил просроченный пропуск, пытался пройти в отдел кадров, но был остановлен сотрудником охраны. И да, он угрожал вам. Это зафиксировано.
Я закрыла глаза и почувствовала, как внутри что-то отпускает.
— Отправьте запись моему адвокату. Пожалуйста.
— Уже делаю.
Суд состоялся через два месяца. К тому времени нога моя зажила настолько, что я могла ходить с тростью вместо костылей. Гипс сняли, назначили реабилитацию, и я каждый день ездила в бассейн разрабатывать лодыжку. Движения возвращались медленно, но я знала: как и во всем остальном, главное — не прекращать.
Здание суда встретило меня холодным мраморным вестибюлем и запахом казенной мебели. Я поднялась на второй этаж и увидела их. Вся семья. Гена в новом костюме, который сидел на нем чужим, неудобным мешком. Раиса Павловна в том же нарядном платье и с поджатыми губами. Люда с презрительной ухмылкой, которую она не снимала до самого конца заседания.
С ними был адвокат Громов — высокий, быстрый в движениях, с бегающими глазами и манерой говорить так, будто каждое его слово — это истина в последней инстанции. Он сразу взял быка за рога.
— Ваша честь, — начал он, обращаясь к судье, женщине лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом. — Данное дело является не чем иным, как попыткой моей доверительницы нажиться на семейной ссоре. Да, Геннадий и Елена действительно ездили в лес. Да, между ними произошел конфликт, но это был исключительно бытовой спор. Мой доверитель не оставлял супругу в опасности. Он отправился за помощью и отсутствовал непродолжительное время. А супруга, поддавшись панике, самовольно покинула автомобиль и подвергла себя риску.
Он обернулся к залу и продолжил:
— Более того, сама Елена неоднократно угрожала мужу ложными обвинениями. У нас есть свидетели. Раиса Павловна, мать моего доверителя, готова дать показания.
Судья кивнула, и Раиса Павловна поднялась со своего места. Она сложила руки на животе и заговорила тихим голосом страдалицы:
— Ваша честь, я всегда знала, что эта женщина погубит моего сына. Она вечно всем недовольна, вечно требует к себе внимания. А как ногу сломала, так и вовсе решила, что теперь все должны вокруг нее бегать. Что касается прибора — я его не трогала. Она сама его уронила и теперь нас обвиняет.
Люда кивала в такт словам матери. Гена сидел молча, глядя в стол, и только желваки ходили на скулах.
Тогда поднялся Ковалев. Он говорил негромко, но каждое его слово падало в тишину зала, как камень в воду.
— Ваша честь, у защиты есть видеозапись, опровергающая показания свидетеля Раисы Павловны.
Он подошел к секретарю и передал флеш-накопитель. На большом экране, установленном в зале, включилась запись. Та самая. Сорок две минуты моей жизни, которую они пытались раздавить.
Зал притих. Судья смотрела не отрываясь. Когда на экране Раиса Павловна швырнула дальномер об пол и раздался хруст, Люда вскочила с места.
— Это фальшивка! — закричала она. — Она смонтировала!
— Сядьте, — сухо сказала судья. — Или я удаляю вас из зала.
Люда села, но лицо ее пошло красными пятнами. Раиса Павловна вцепилась в сумочку так, что побелели пальцы.
Дальше Ковалев вызвал свидетелей. Первым выступил капитан Соболев. Он зачитал рапорт, в котором говорилось, что Геннадий не искал трактор. Что к моменту прибытия вертолета Елена находилась на грани гипотермической комы. Что без своевременной помощи исход был бы летальным.
Вторым свидетелем стал начальник отдела безопасности Иркутскгеодезии Воронов. Он предъявил запись с камер наблюдения, где Гена требовал выдать личные документы Елены и угрожал ей. И добавил:
— Также я подтверждаю, что лазерный дальномер Leica, модель D5, был приобретен Еленой Андреевной три года назад за счет личных средств. У нас есть копия банковской выписки с ее зарплатного счета, где зафиксирована транзакция на сумму двести девяносто семь тысяч рублей.
Третьим свидетелем стал сотрудник МЧС — тот самый, что дежурил в палате. Он зачитал акт о проведении спасательной операции и назвал точную сумму.
— Девятьсот сорок три тысячи восемьсот рублей. Топливо. Работа экипажа. Амортизация воздушного судна.
Судья подняла бровь.
— Ответчик готов возместить эти расходы?
Громов подскочил:
— Ваша честь, это абсурд! Мой доверитель не вызывал вертолет. Он вообще не имеет отношения к этому вызову! Пусть платит тот, кто звонил!
— Звонила потерпевшая, — спокойно ответил Ковалев. — Потерпевшая, которая была вынуждена вызывать помощь, потому что ее муж умышленно оставил ее умирать. Согласно статье тридцать восьмой Федерального закона «Об аварийно-спасательных службах», расходы на проведение спасательной операции возмещает лицо, чьи действия создали угрозу жизни и здоровью. Это прямо указано в законе.
Судья полистала документы и кивнула:
— Суд принимает это к сведению.
Прения длились почти три часа. Громов пытался апеллировать к чувствам, давить на то, что перед судом — простая рабочая семья, которую разрушила «карьеристка с амбициями». Раиса Павловна плакала. Люда грозилась подать встречный иск. Гена сидел и буравил меня взглядом, тяжелым и ненавидящим.
Но факты были на нашей стороне.
Судья удалилась для вынесения решения на час. Я сидела в коридоре на жесткой скамейке, смотрела в окно на серое небо и мысленно перебирала всё, что привело меня сюда. Гипс. Снег. Красная точка лазера в темноте. Я вспомнила, как ползла, считая рывки. Двадцать рывков — отдых. Десять рывков — вдох.
В коридоре показался Гена. Он подошел и встал напротив, засунув руки в карманы пиджака. Я заметила, что он осунулся и под глазами залегли темные круги.
— Думаешь, победила? — спросил он тихо. — Думаешь, суд решит в твою пользу, и всё?
Я промолчала.
— Даже если решит — я подам на апелляцию. Потом на кассацию. Я буду таскать тебя по инстанциям годами. И знаешь что? Я добьюсь, чтобы на твоей работе узнали, кто ты такая. Чтобы тебя уволили к чертовой матери.
Он наклонился ближе, и я почувствовала запах перегара, тот самый, что стоял в машине перед тем, как он ушел в лес.
— Ты об этом еще пожалеешь, — прошептал он и выпрямился.
Заседание возобновилось. Судья вышла из совещательной комнаты, и в зале наступила такая тишина, что я слышала, как на первом этаже хлопнула дверь.
— Оглашается решение.
Судья перечислила статьи, на основе которых был подан гражданский иск. Затем зачитала резолютивную часть:
— Исковые требования Елены Андреевны удовлетворить частично. Установив факт оставления Геннадием супруги в опасном для жизни состоянии, суд постановляет: взыскать с Геннадия в пользу истицы компенсацию морального вреда в размере пятисот тысяч рублей. Взыскать с Геннадия в пользу государства затраты на спасательную операцию в размере девятисот сорока трех тысяч восьмисот рублей. Взыскать с Раисы Павловны стоимость поврежденного прибора — двести девяносто семь тысяч рублей — и компенсацию морального вреда за угрозы и порчу имущества в размере ста тысяч рублей.
Судья перевернула страницу.
— В удовлетворении встречного иска Геннадия о клевете отказать в связи с отсутствием состава правонарушения.
Я выдохнула. Ковалев повернулся и едва заметно улыбнулся. Гена вскочил и, не дожидаясь окончания заседания, вылетел из зала, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла в окнах. Раиса Павловна бросилась за ним. Люда задержалась на секунду и зло посмотрела на меня, но ничего не сказала.
В коридоре меня догнал капитан Соболев. Он, оказывается, ждал решения как свидетель, но его уже не вызывали.
— Поздравляю, — сказал он коротко. — Редко такое бывает, чтобы всё по справедливости.
Я кивнула.
— Вы знаете, где взять почти миллион? У него бизнес развалился, так ведь?
Соболев пожал плечами.
— Продаст машину. Квартиру перепишет на мать. С работы уволится окончательно. Но платить придется. Мы такие дела контролируем.
Он кивнул на прощание и пошел к лестнице. Я осталась в коридоре одна. Опираясь на трость, я подошла к окну и посмотрела на улицу. Там, на парковке, Гена пинал колесо своего «Паджеро», а Раиса Павловна стояла рядом и кричала что-то, размахивая руками. Через неделю после суда мне позвонил Воронов и предложил должность главного инженера в новом филиале Иркутскгеодезии. Я согласилась, хотя знала, что приступить смогу только через несколько месяцев — нужно было завершить реабилитацию.
Прошло полгода.
Сентябрь в Братске выдался на удивление мягким, солнечным. Ангара катила тяжелые свинцовые воды, и по утрам над ней вставал туман, густой, как молоко. Я стояла на балконе своей квартиры с чашкой горячего чая и смотрела, как город просыпается. Нога больше не болела. От гипса осталось только воспоминание в виде бледной полоски кожи да привычка проверять лодыжку перед тем, как встать с кровати.
Реабилитация заняла три месяца. Сначала бассейн, потом тренажерный зал, потом долгие прогулки по набережной с тростью, которая со временем стала не нужна. Теперь я ходила легко, почти как раньше, и только иногда, к перемене погоды, в суставе просыпалась тупая ноющая боль — напоминание о том, через что я прошла.
Квартира была съемной, маленькой, но уютной. Две комнаты, кухня, балкон с видом на реку. После развода мне досталась половина от проданной общей недвижимости, и этих денег хватило, чтобы снять жилье на первое время и купить необходимую мебель. Суд решил, что квартира, в которой мы жили с Геной, будет продана, а вырученные средства разделены поровну. Он пытался оспорить это решение, но апелляционный суд оставил его без изменений, а кассационную жалобу даже не приняли к рассмотрению.
Я допила чай и вернулась в комнату. На рабочем столе лежали документы из нового филиала Иркутскгеодезии. Через две недели я приступала к обязанностям главного инженера. Зарплата была вдвое выше прежней, и, что важнее, я получала в свое распоряжение небольшую, но слаженную команду геодезистов, с которыми предстояло работать на северном направлении. Таежные съемки, разведка новых участков, прокладка трасс. То, что я любила больше всего.
Я села за стол и открыла ноутбук. Пока он загружался, мой взгляд упал на чехол, который я теперь держала на полке как реликвию. Там лежали обломки моей «Лейки». Я так и не выбросила их. Не потому что надеялась восстановить, а потому что они напоминали мне о том дне, когда я сделала выбор — не сдаться.
В дверь позвонили.
Я подошла и глянула в глазок. На пороге стоял Виктор Семенович Ковалев. С ним мы виделись редко, но созванивались регулярно. Он вел мои дела по взысканию долгов с Гены и его матери и держал меня в курсе всех новостей.
Я открыла. Ковалев шагнул в прихожую, снял плащ и прошел в комнату.
— Есть новости, Елена Андреевна, — сказал он, садясь на предложенный стул. — И, я бы сказал, довольно символичные.
Я села напротив.
— Какие?
— Во-первых, Раиса Павловна. Помните, суд обязал ее выплатить вам стоимость прибора и компенсацию морального вреда? Она тянула до последнего. Подала апелляцию, потом просила отсрочку, потом пыталась переписать имущество на дочь. Но мы это вовремя заметили, и судебные приставы наложили арест на ее счета. Вчера деньги поступили. Все триста девяносто семь тысяч. С процентами за просрочку.
Он достал из портфеля копию платежного поручения и протянул мне. Я взяла листок и посмотрела на цифры. Вот они. Деньги за разбитый прибор и за угрозы. Конечно, они не вернут мне ту «Лейку», с которой я проползла сквозь лес и которая спасла мне жизнь. Но это было справедливо.
— А что насчет Гены? — спросила я, возвращая бумагу.
Ковалев помрачнел.
— Тут сложнее. Сумма почти в миллион за вертолет МЧС плюс компенсация морального вреда — это для него неподъемно. Он продал «Паджеро». Машину купил перекупщик за триста тысяч — вдвое дешевле рыночной цены, потому что мотор был изношен в хлам. Деньги ушли приставам. Остальное он должен выплачивать частями. Но он уволился с работы.
Я не удивилась.
— Он сам говорил, что бизнес развалился. Еще до того, как всё случилось.
— Да. Но теперь он работает где-то на стройке, неофициально. Зарплата в конверте. Приставы его ищут, но пока безрезультатно. Впрочем, я думаю, это временно. Долг висит и будет висеть, пока он полностью не рассчитается.
Он помолчал и добавил:
— Но есть и другие известия, не материального свойства. Вы знали, что ваша бывшая золовка работала в муниципалитете?
— Люда? Да. Она числилась в администрации района. Что-то связанное с землеотводами.
— Вот именно. После процесса история получила огласку. Сначала местный новостной портал написал статью про то, как женщину оставили в лесу. Потом подхватили городские паблики. И знаете что? Выяснилось, что Людмила имела доступ к оформлению документов на земельные участки. А та самая база «Ангарские огни», куда ваш бывший муж пошел пить, построена на участке, который был оформлен с какими-то нарушениями. Сейчас идет проверка. Людмила написала заявление об увольнении по собственному желанию.
Я медленно выдохнула. Внутри у меня всё перемешалось — злорадство, облегчение, горечь.
— Получается, она сама себя наказала.
Ковалев кивнул.
— Как говорится, не рой яму другому. И, наконец, последнее. Раиса Павловна пыталась подключить свои связи, чтобы надавить на вас через руководство. Якобы у нее есть знакомые в областном департаменте. Но когда она позвонила в вашу компанию, ей ответили, что Елена Андреевна Андреева — ценный сотрудник, которого никто не собирается увольнять.
Я усмехнулась.
— Воронов постарался.
— Вероятно. В общем, Елена Андреевна, я бы сказал, что дело закрыто. Все ваши обидчики получили по заслугам. Не всегда так бывает, но в вашем случае справедливость восторжествовала почти в полном объеме.
Он поднялся и взял портфель.
— Спасибо вам, Виктор Семенович, — я протянула руку, и он осторожно пожал ее.
— Не за что. Это моя работа. Но если честно, я рад, что мы победили. Такие люди, как ваш бывший супруг, должны знать: закон существует. И он работает.
Он ушел. Я закрыла дверь и вернулась в комнату. На душе было странное чувство — не радость, но что-то вроде спокойствия, глубокого и устойчивого.
В тот же день мне позвонил человек, с которым я не говорила почти год.
— Алло, Елена? Это Семенов, помните меня?
Семенов. Геодезист из Иркутска. Мы когда-то работали вместе на одном объекте. Высокий, молчаливый, с вечно испачканными в таежной грязи ботинками. Он тогда только начинал, и я обучала его работе с лазерным оборудованием.
— Конечно, помню. Как вы?
— Да ничего. Слышал про вас. Про суд, про всё. И хотел сказать… Я восхищен. Серьезно. Не каждый так сможет.
Он помолчал.
— И еще. Я теперь начальник отдела в частной компании. У нас крупный заказ, надо обследовать трассу будущей дороги на север, километров двести. Нужен главный инженер. Я сразу про вас подумал. Не хотите?
Я рассмеялась — впервые за долгое время легко и искренне.
— Спасибо, Семенов. Но я уже согласилась на другое предложение. Иркутскгеодезия открывает филиал. Я еду главным инженером на север.
В трубке раздался восхищенный свист.
— Ого! Ну, тогда не буду переманивать. Но если что — знайте, мы всегда рады.
Попрощавшись, я положила телефон на стол и открыла браузер. Набрала в поиске: «Leica DISTO D5 цена». Высветилась новая модель — улучшенная, с дальностью до пятисот метров и встроенным Bluetooth. Я проверила свой банковский счет. Деньги от Раисы Павловны уже пришли. Свободных средств было достаточно.
Я нажала «заказать».
Через неделю курьер принес коробку. Новый дальномер лежал в поролоновом ложе, пахнущий пластиком и заводскими настройками. Я достала его, взвесила в руке. Такой же удобный, такая же эргономичная рукоять. Я навела в окно лазерную точку и улыбнулась.
Вечером я вышла на берег Ангары. Вода блестела в лучах заходящего солнца. Я стояла и смотрела, как ветер гонит по поверхности мелкую рябь. Позади остался суд, боль, предательство. Впереди была новая работа, новые люди, новая жизнь.
Я вспомнила тот лес. Снег. Темноту. И красную точку лазера, которая вела меня к спасению. Я прошла через всё это и выжила. Не просто выжила — победила.
На поясе, в новом кожаном чехле, привычно давил бок дальномер. Моя новая «Лейка». Я включила ее и навела на дальний берег. «До цели: 483 метра».
Я опустила прибор и улыбнулась.
Впереди было огромное расстояние. Но я знала: теперь я смогу его пройти.