Продолжение. Часть вторая из цикла «Мы умирали, чтобы вы проснулись»
В первой части мы говорили о мужчинах, которые легли костьми под Москвой и Сталинградом. О женщинах, которые ползли под пулями и душили собственных младенцев, чтобы не выдать отряд.
Но есть те, о ком говорить тяжелее всего.
Дети
Война не спросила у них возраста. Она не посмотрела, что у них ещё молочные зубы, что они не научились целоваться, что они ещё верят в Деда Мороза.
22 июня 1941 года они просто проснулись — и стали взрослыми.
Не за месяц. Не за год. За одну секунду. В ту самую, когда за окном вместо птиц завыла сирена. И мама сказала: «Война».
Часть первая. Дети блокадного Ленинграда. Смерть в час дня
125 граммов ада. Этот кусочек хлеба. Чёрный, липкий, похожий на глину. Сосновая кора, целлюлоза, жмых, капли клея. Муки — 5 процентов, если повезёт.
125 граммов. На весь день.
Ребёнок. Женщина. Рабочий. Старик.
Ты берёшь этот кусочек в руки. Он маленький, умещается на ладошке. Ты знаешь, что если съешь его сейчас — к вечеру снова захочешь есть. А больше ничего нет. Нет картошки. Нет супа. Нет даже чая — заварку кипятили десятый раз, пока вода не становилась бурой.
И ты растягиваешь этот хлеб на день. Отщипываешь крошечку. Потом ещё. Потом ещё. И в конце концов — проглатываешь всё сразу. И плачешь. Потому что всё равно хочется есть.
Дневник Тани Савичевой
«Женя умерла 28 декабря в 12 часов утра 1941 года».
Она записывала это в маленькой записной книжке, которую когда-то подарила ей бабушка. Буквы становились всё кривее, строчки всё тише.
«Бабушка умерла 25 января 1942 года, 3 часа дня».
«Лека умер 17 марта 1942 года, 5 часов утра».
«Дядя Вася умер 13 апреля 1942 года, 2 часа ночи».
«Дядя Лёша умер 10 мая в 4 часа дня».
«Мама умерла 13 мая в 7 часов 30 минут утра 1942 года».
Она писала не просто даты. Она писала время, когда смерть заходила в дом.
«Савичевы умерли все».
«Осталась одна Таня».
Эта запись убивает до сих пор. Прошло больше 80 лет. А мы читаем — и горло перехватывает.
Таня не знала, когда писала последнюю строчку, что сама она умрёт через месяц. От дистрофии. От голода. От того самого 125-граммового хлеба, которого не хватило даже на то, чтобы держать ручку.
Она умерла 1 июля 1942 года. На руках у санитарки эвакуационного госпиталя. Маленькая, седая, как старуха. 14 лет. Вес — 25 килограммов.
Дорога жизни. Ладога под пулями
Но Ленинград не сдавался. Детей вывозили по льду Ладожского озера. Грузовики — полуторки. Брезент вместо кабины. Лёд — не всегда толстый. Немецкие самолёты кружили сверху и стреляли по машинам с детьми прицельно.
Снаряд попадает в кузов. Машина раскалывается, уходит под лёд. И там, в чёрной, ледяной воде, тонут пятилетние, семилетние, десятилетние. Они ещё не умеют плавать. Они кричат. Их голоса уходят под лёд через минуту.
Водители плакали. Но продолжали вести машины. Потому что если остановиться — лёд треснет. И погибнут все.
Кто считал тех детей, что остались на дне Ладоги? Никто. Их просто некому было хоронить.
Дети — тушильщики «зажигалок»
Всем, кто старше 12 лет, дали щипцы. Немцы сбрасывали на Ленинград зажигательные бомбы — маленькие, но злые. Они падали на крыши, прожигали шифер, поджигали чердаки.
И дети лезли туда. В дым, в огонь, под пули. Хватали горящую бомбу щипцами и бросали в бочку с водой.
Тысячи детей погибли на крышах. Бомба взрывалась в руках. Ребёнок падал вниз, на камни. Или сгорал заживо — без крика, потому что лёгкие уже наполнены дымом.
Но другие дети продолжали лезть на крыши. В ту же ночь. На ту же крышу. Потому что если не сделать это — сгорит дом. А в доме — младшая сестра.
Как они не сломались?
Они ели чёрную землю с солью. Варили ремни и подмётки. Вылизывали тарелки, из которых неделю назад ел кот. Спали по два часа в сутки, потому что нужно было дежурить на крыше, носить воду с Невы, стоять в очереди за хлебом с шести утра.
И они не сломались.
Потому что война отменила детство. Но не отменила надежду.
Они знали: «Мы выстоим. Мы своих не сдадим».
Часть вторая. Дети-партизаны. Лесные волчата
Мальчишки, у которых не было выбора
Им было 10, 12, 14 лет. Они не доучились. Не успели влюбиться. Не научились бриться.
Их деревни сожгли. Отцов расстреляли. Матерей угнали в Германию.
Им некуда было идти. Только в лес. К партизанам.
Партизаны сначала не хотели их брать. «Мал ещё», «Мать убьёт», «Сопли вытри». Но мальчишки приходили снова. С пустыми руками. С горящими глазами. С одним словом:«Возьмите. Отомщу».
И их брали. Потому что война — истребитель. Она перемалывает всех. И маленьких — тоже.
Валя Котик. 11 лет
Самый юный Герой Советского Союза.
В 11 лет он был связным в подполье. Носил записки с явки на явку. Под обстрелами. Через оцепления. Если бы немцы его поймали — повесили бы сразу. Но он бегал. Донёс.
В 12 лет он собрал у немецкого поезда пять ящиков с патронами. Ползком, ночью, под пулемётным огнём.
В 13 лет он подорвал гранатами машину с начальником жандармерии. Шесть гитлеровцев убито. Один из них — тот самый офицер, который лично расстрелял его мать.
В 14 лет он погиб. В бою за город Изяслав. Пуля попала в живот. Он умер через три часа. На руках у старшего товарища. И успел сказать: «Передайте маме... Я выполнил...».
Мама умерла в концлагере. Ей некому было передать.
Лёня Голиков. 15 лет
Скромный мальчишка из Новгородской области. В лесу его звали «тихий». Он почти не разговаривал. Только делал.
А делал он вот что:
- 78 уничтоженных немецких солдат.
- 8 пущенных под откос эшелонов с техникой.
- 2 взорванных железнодорожных моста.
- 12 продовольственных складов.
И это — за два года. В 13–15 лет.
24 января 1943 года он возвращался с разведки. Наткнулся на немецкую засаду. Стрелял до последнего патрона. Потом махнул гранатой — но допрыгнуть не успел.
Он лежит в братской могиле в селе Острая Лука. На памятнике — его фотография. Мальчик в ушанке. Серьёзный, как старик. Пятнадцать лет.
Зина Портнова. 17 лет
Она была красивая. Светлые волосы, ямочки на щеках. Училась в школе, любила танцевать, смеялась громко, на весь двор.
Летом 1941 года она поехала к бабушке в белорусскую деревню. Там её и застала война.
Она вступила в подполье. Устроилась работать в немецкую столовую. И однажды — подсыпала яд в суп для офицеров.
Более 100 гитлеровцев умерли в страшных мучениях.
Немцы начали обыск. Зина убежала в лес — к партизанам. Стала разведчицей.
Её схватили в 1943 году. Во время задания. Заподозрили, обыскали, нашли пистолет.
Пытали её неделями. Выкололи глаза. Загоняли иглы под ногти. Ломали пальцы. Выбили зубы. А потом сказали: «Назови имена товарищей — и мы тебя отпустим».
Зина молчала.
В последний день её вывели во двор тюрьмы. Сказали: «Страшно?». Она улыбнулась окровавленным ртом. И сказала: «Не дождётесь».
Её расстреляли. Ей было 17 лет.
Марат Казей. 14 лет
Он пришёл к партизанам после того, как немцы повесили его мать. Ей было 32 года. Она прятала у себя раненых. Кто-то донёс.
Марат стал разведчиком. Ходил во вражеские гарнизоны, запоминал расположение пулемётов, численность солдат, где штаб. Его ловили трижды. Трижды он убегал. Убил при этом 19 немцев — голыми руками и ножом, который выменял у связиста на свой паёк.
В мае 1944 года его окружили в деревне. Предложили сдаться. Марат отстреливался, пока были патроны. Когда осталась одна граната — он подпустил немцев поближе и рванул чеку.
Он выбрал смерть, которая была так же страшна, как и жизнь.
Володя Дубинин. 14 лет
Он воевал в керченских каменоломнях. Под землёй. В темноте. В сырости, где грибок разъедал лёгкие, а воды было по колено.
Он лазал в немецкие тылы через щели, в которые не мог пролезть ни один взрослый. Худой, маленький, юркий. Как крыса.
Володя знал все ходы и выходы. Он выводил из окружения целые отряды. А когда начали минировать выходы — он первым пошёл на разминирование.
Он погиб, подорвавшись на мине. За два дня до освобождения Керчи.
Его мать ждала его у входа в каменоломни. Володя не вышел. Вынесли. Хоронили с воинскими почестями. Школьник. 14 лет.
Часть третья. А что было после?
Они не научились смеяться . Война кончилась. А они остались.
Мальчишки 1941 года, которые в 10 лет научились стрелять и хоронить друзей, стали мужчинами. Но детство не вернулось.
Они не умели смеяться без причины. Не верили в чудеса. Не играли в игрушки — им было стыдно. Казалось, что играть — это предавать тех, кто лежит в братских могилах.
Девочки, которые тушили «зажигалки» на крышах блокадного Ленинграда, выросли седыми в 20 лет. У них не было женихов — они боялись любить. Казалось, если полюбишь — война снова придёт и отнимет.
Их сны
Бывшие партизаны до старости не могли смотреть на немецкую форму — даже в кино. У них начиналась дрожь.
Бывшие блокадники до конца жизни прятали хлеб. Под подушку. В шкаф. В карман пальто. Даже когда в доме была полная холодильник еды. Даже когда им говорили: «Мама, хлеба много, не прячь». Они прятали. Потому что 900 дней блокады въелись в подкорку: «Хлеб — это жизнь. Без хлеба — смерть».
Их дети пугались: почему мама ночью кричит? Почему папа вскакивает и бежит к окну смотреть, не летят ли самолёты?
Им не объяснишь. Они это видели своими глазами.
Слёзы, которые они прятали
9 мая эти дети — уже глубокие старики и старухи. С орденами, с палочками, с больными сердцами. Они тихо сидят на параде. Или у телевизора. И плачут.
Они никогда не говорят: «Я герой». Они говорят: «А что мне оставалось? Я просто жил. Просто делал, что надо».
Они плачут, когда звучит «Реквием» или слышат песню «Журавли». Они ищут глазами своих — тех, кто не вернулся. Тех, кто лежит в смоленской земле, на дне Ладоги, в каменоломнях Керчи.
Самое страшное
Самое страшное — они уходят.
С каждым годом их всё меньше. Скоро не останется ни одного свидетеля. Ни одной бабушки, которая кормила грудью осиротевшего котёнка в блокаду. Ни одного деда, который в 12 лет взрывал немецкие склады.
Останутся только мы.
С нашими телефонами, интернетом, ютубом и «а правда ли это было?».
И тогда последняя казнь свершится: их похоронят во второй раз. На этот раз — окончательно. В нашей памяти, которую мы поленились сохранить.
Эпилог
Ты можешь сейчас это прочитать. Значит — они победили.
Не надо слов. Не надо оваций.
Просто в День Победы — замолчи на минуту. Не для галочки. Не потому, что по телевизору сказали. А от сердца.
Представь Танины 6 строчек. Лёню Голикова с последним патроном. Зину, у которой выкололи глаза, но она не заговорила. Володю, подорвавшегося за два дня до освобождения.
Представь и скажи мысленно:
«Спасибо. Я помню. Я никогда не дам вам умереть второй раз».
И, может быть, они услышат. Те, кто на небесах. Те, кто смотрит на нас — таких сытых, таких забывчивых, таких живых.
Не дай этой правде умереть. Не дай им умереть второй раз.
Расскажи это тем, кто забыл. Тем, кто не знает. Тем, кто говорит «а было ли?».
И помни: пока мы помним — они живы.
С Днём Победы. Святым. Кровавым. Нашим.
СИМА