Ужин в тот вечер пах не только жареной курицей, но и фальшью. Наташа размешивала сахар в чашке с ромашковым чаем, наблюдая, как муж, Борис, с неестественным воодушевлением крошит хлеб в тарелку с супом. Его глаза горели тем самым неприятным, лихорадочным блеском, какой бывает у заядлых игроков перед ставкой ва-банк.
— Наташенька, ну ты только вдумайся в перспективы! — Борис подался вперед, чуть не опрокинув солонку. — Должность ведущего архитектора в филиале! Это же не наша провинциальная дыра. Питер! Культурная столица! Масштаб, размах!
Он уже битый час расписывал радужные горизонты, но ни разу не показал ей ни трудового договора, ни официального приглашения. Только «золотые горы» и странная, липкая настойчивость.
— И климат там для тебя лучше, — промурлыкала сидящая напротив Лариса Александровна, элегантно поднося ко рту чайную ложку. Свекровь в своем сером кашемировом кардигане выглядела как серая кардиналиха, держащая руку на пульсе государственного переворота. — Влажность, Нева, разводные мосты... Романтика. А здесь что? Пыль да тополиный пух.
— Мам, ну ты скажи ей! — подхватил Боря, нервно облизнув губы.
Лариса Александровна промокнула уголки губ салфеткой и посмотрела на сноху взглядом удава.
— Наташа, золотце, а знаешь, какая у меня мысль созрела? Продай бабушкину квартиру. Зачем тебе этот балласт? Старый фонд, ремонт дорогой, жильцы-алкаши во дворе. Продай ее, добавьте ипотеку и купите шикарную видовую квартиру прямо в Питере, на набережной. У вас начнется новая, светлая жизнь.
Внутри у Наташи что-то оборвалось и упало в ледяную бездну. Бабушкина «трешка» в центре их города была не просто недвижимостью. Там жили тени ее детства, запах пирогов с капустой, скрип паркета под ногами деда. Это было единственное, что у нее осталось от рода, ее сакральная крепость. И свекровь, которая раньше называла эту квартиру «клоповником», вдруг предлагает ее продать, чтобы вбухать деньги в питерскую «видовую»?
— Я подумаю, — сухо ответила Наташа, чувствуя, как немеют кончики пальцев. — И вообще, Борь, я не понимаю, почему мы не можем просто снять жилье на первое время? Зачем сразу продавать мою квартиру? Это рискованно.
Борис и его мать обменялись молниеносным, едва уловимым взглядом. В этом взгляде была досада. Такая острая, быстрая, как порез скальпелем, что Наташа физически ощутила боль в груди.
— Рискованно? — Борис картинно расхохотался, но смех вышел лающим и нервным. — Глупенькая, это инвестиция в наше будущее! Мы должны въехать в новую жизнь хозяевами, а не квартиросъемщиками!
Ночью Наташа лежала без сна, слушая ровное, почти враждебное дыхание мужа. Он повернулся к ней спиной и даже не попытался обнять. Его спина была чужой, колючей, словно панцирь незнакомого существа. Сценарий, написанный в голове Ларисы Александровны, был слишком гладким, чтобы быть правдой. «Продай бабушкину квартиру...». Эти слова звучали в голове набатом.
Утром она поехала не на работу, а в детективное агентство «Горгон», о котором слышала от давней подруги, попавшей в похожую передрягу. Ее встретил пожилой мужчина с усталыми глазами пса, видавшего виды, — Вадим Сергеевич.
— Мне нужно узнать, что за работа ждет моего мужа в Питере, — сказала Наташа жестко, выкладывая на стол конверт с задатком. — И кому принадлежит та квартира, которую они так хотят купить. Я хочу знать всё. Даже то, что мне знать не захочется.
Четыре дня ожидания превратились в вязкий, душный кошмар. Дома Борис продолжал играть роль влюбленного энтузиаста, но теперь Наташа видела трещины в его маске. Он слишком часто выходил на балкон с телефоном, раздраженно тушил окурки об перила и вздрагивал, когда она неожиданно входила в комнату. Он стал называть ее «зайкой» с той интонацией, с какой обычно говорят «дура».
На пятый день Вадим Сергеевич положил перед ней на стол тонкую папку. Пальцы детектива были спокойны, но в глазах плескалось сочувствие, смешанное с брезгливостью к объекту расследования.
— Борис Дмитриевич уволен по сокращению штатов два месяца назад, — начал он без предисловий. — Никакой должности ведущего архитектора в Питере у него нет. Он зарегистрирован как безработный. Однако, за полгода он приобрел билеты в Санкт-Петербург и обратно тринадцать раз. Вот копии посадочных талонов.
Наташа смотрела на цифры, и перед глазами плыли круги.
— Теперь самое интересное, Наталья Сергеевна, — детектив достал фотографию. — Девушка по имени Анжелика, 24 года. Проживает в Санкт-Петербурге, на съемной квартире, которую, кстати, оплачивает ваш супруг с вашего общего счета, который вы не проверяли последние полгода. Анжелика находится на пятом месяце беременности. Отец — предположительно Борис. Я взял на себя смелость проверить её страницу в соцсетях. Вот переписка: «Борюсик, когда мы уже будем вместе? Мне страшно рожать одной. Твоя мымра скоро продаст хату?».
Мымра. Наташа захлебнулась воздухом. Она, тащившая на себе кредит их машины, она, стиравшая его носки и терпевшая манипуляции его мамаши, — мымра?
— И последний штрих, — детектив осторожно подвинул распечатку звонков Ларисы Александровны. — Свекровь в курсе. Она трижды летала с сыном в Питер для «смотрин». Цитирую смс от вашей свекрови к Борису: «Сынок, дави на дуру. Квартиру нужно купить до родов Анжелики. Как только она (Наташа) продаст жильё и получит деньги, ты скажешь, что попал в лапы мошенников, срочно нужны зелёные. Она останется без ничего. С голой жопой на вокзале».
Читая эти строки, написанные рукой женщины, которую она девять лет называла мамой, Наташа не плакала. Уничтожение не вызывает слез. Слезы бывают от жалости. А в ней не осталось жалости. В ней, словно расплавленный свинец, закипала ярость.
— Спасибо, Вадим Сергеевич. Все чеки за работу прошу продублировать. Они мне пригодятся в суде, — голос был чужим, ледяным.
В тот вечер она накрыла ужин, как обычно. Белая скатерть, свечи, бутылка красного вина. Борис пришел расслабленный, насвистывая что-то из репертуара «Ленинграда». Лариса Александровна подплыла к своему стулу, источая флюиды мнимого добродушия.
— О, у нас праздник? — хмыкнул Борис, хватая кусок буженины. — Неужели моя умница Наташа согласилась на переезд и продажу этого сарая?
— Борь, а кто такая Анжелика? — спросила Наташа спокойно, нарезая хлеб. Вопрос был задан тоном светской беседы, поэтому до сознания мужа дошел не сразу.
Лариса Александровна поперхнулась вином. Бокал в её руке дрогнул, оставив на скатерти багровое пятно, похожее на раздавленного клопа. Борис замер с открытым ртом, и Наташа увидела, как его зрачки сузились в две черные точки ужаса.
— К-какая Анжелика? Ты о чем? — он попытался изобразить недоумение, но его голос предательски сел, превратившись в петушиный фальцет.
— О твоей беременной любовнице, дорогой. О той, ради которой ты и твоя мать, — Наташа перевела тяжелый взгляд на свекровь, и та сжалась в комок, словно гусеница, — решили обобрать меня до нитки и оставить «с голой жопой на вокзале». Знакомая фраза, Лариса Александровна?
На кухне воцарилась та абсолютная, звенящая тишина, когда само пространство, кажется, сгущается до состояния киселя. Слышно было только, как капает вода из неплотно закрытого крана.
— Наташенька... — залепетала свекровь, хватаясь за сердце (прием традиционный и заезженный донельзя). — Ты все неправильно поняла, это какая-то ошибка, Боренька стал жертвой интриганки...
— Молчать! — рявкнула Наташа так, что зазвенел хрусталь в серванте. Она швырнула на стол папку, и фотографии рассыпались по белой скатерти, как игральные карты дьявола. Снимок, где Борис целует в пухлые губы длинноволосую брюнетку с животом, был самым верхним. — Вот она, «интриганка». А это, — она ткнула пальцем в распечатку смс, — твои слова, мать. «Продать хату, оставить с голой жопой». Красиво. Интеллигентно.
Борис вскочил, опрокинув стул. Его лицо побагровело, перекосилось от злобы человека, загнанного в угол и лишенного награбленного в последнюю секунду.
— Ты следила за мной?! Ты, стерва, наняла детектива?! Да кто ты такая?! Ты никто! — орал он, брызжа слюной. — Ты серая мышь, которая должна быть счастлива, что я вообще на тебе женился! Да, Анжелика родит мне сына! А от тебя, холодной рыбы, я и детей не хотел! Квартиру мы все равно заберем!
— Ты уволен, тунеядец, — тихо, почти шепотом, сказала Наташа. — Ты два месяца сидишь без работы и тратишь мои деньги на любовницу. Ты не архитектор, ты — ноль. Ты никто. И с этой минуты ты — никто и для меня. Вещи я выкину на лестницу через час. Не успеешь собрать — дворник сожжет их в баке.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Лариса Александровна, мгновенно забыв о сердечном приступе. — Квартира — нажитое совместно! Ты не имеешь права!
— Бабушкина квартира, — Наташа поднялась, и от нее волнами расходилась такая концентрированная ненависть, что Борис попятился к двери, — является моим добрачным имуществом, полученным по наследству. Квартира оформлена на меня, и ни одного вашего волоса в ней нет. Я наняла не только детектива, Лариса Александровна. Лучший адвокат по семейному праву уже готовит иск. Я развожусь с твоим сыном в одностороннем порядке по причине супружеской измены. И образец вашего ДНК, — она кивнула на Бориса, — адвокат уже затребовал. Если твой выродок посмеет претендовать на хоть что-то из моего имущества, я засужу вас за попытку мошенничества и подам на алименты по содержанию меня бывшим мужем, так как он, безработный альфонс, пытался нанести мне материальный ущерб.
Бориса трясло. Он вдруг словно обмяк, сдулся, превратившись из амбициозного махинатора в жалкого труса. Он упал на колени, хватая жену за подол платья.
— Наташа, прости! Это она, Лже-Анжелика виновата! Это мать придумала! Не руби с плеча, мы же семья! Куда я пойду? У меня нет денег!
Наташа брезгливо, словно стряхивая с юбки навоз, отдернула ногу.
— К беременной любовнице. Вперед, в Питер. На поезд тебе хватит наличных из тумбочки, я оставлю. Вместе с вещами. Свободен. Оба свободны, — она перевела взгляд на бледную, трясущуюся Ларису Александровну. — И вас, мать, это тоже касается.
Через две недели суд вынес решение быстро и чисто. Адвокаты Наташи были беспощадны, предоставив судье стопку доказательств, от которых у членов комиссии волосы вставали дыбом. Борис даже не пришел на заседание, прислав слезное письмо с просьбой о снисхождении, но судья, женщина в возрасте, прочитав смс свекрови про «голую жопу», была непреклонна.
Бабушкину квартиру Наташа выставила на продажу в тот же день, когда получила свидетельство о расторжении брака. Старое гнездо должно остаться в прошлом, чтобы дать место новому. Теплые воспоминания о бабушке она заберет с собой, а стены, цепляясь за которые по ней ползали эти гиены, должны исчезнуть из ее жизни.
Сочи встретил ее шумом волн и запахом цветущих магнолий. Сразу после развода она улетела, выбросив сим-карту и оставив прошлое в иллюминаторе самолета. Здесь, на южном склоне, где воздух казался сладким сиропом, она купила небольшой гостевой дом с видом на море. Здание требовало ремонта, но у Наташи горели руки.
Через год на месте облупленного здания стоял белоснежный бутик-отель «Натали Гранж». Терраса утопала в зелени, маленький бассейн переливался бирюзой, а из окон доносился смех постояльцев. Наташа стояла на ресепшене с идеальной укладкой, загорелая, в легком льняном платье, и принимала звонок от администратора.
— Наталья Сергеевна, тут гость хочет номер "люкс" на две недели. Говорит, по старой памяти, фамилия Кротов, — девушка на ресепшене замялась. — С ним женщина пожилая и девушка с коляской.
Наташа на мгновение замерла, прикрыв глаза. Старая жизнь ворвалась в ее новый мир, словно сквозняк. Она могла отказать, вышвырнуть их вон, унизить, как когда-то пытались унизить ее.
Она вышла на крыльцо. Борис стоял у входа, похудевший, какой-то блеклый. Дорогой костюм сидел на нем мешковато, пиджак был измят, словно владелец спал в нем на вокзале, что, скорее всего, было правдой. Рядом стояла Лариса Александровна, которая с ужасом смотрела на вывеску «Владелец — Наталья Сергеевна Воронцова», и заплаканная Анжелика с орущим младенцем на руках. От лоска петербургской содержанки не осталось и следа, перед ней стояла уставшая, затравленная девчонка.
— Наташа... — прохрипел Борис. — Мы... тут проездом. Думали, пустишь?
Наташа грациозно спустилась со ступеньки. На ее лице играла легкая улыбка, но глаза сверкали сталью. В руке она держала бланк бронирования.
— Здравствуйте, — произнесла она ледяным, деловым тоном, словно видела их впервые. — Стандартный номер на четверых с детской кроваткой — двадцать тысяч в сутки. Завтраки включены, ужин за дополнительную плату.
Она видела, как дернулся кадык бывшего мужа. Он, очевидно, рассчитывал на милость, на остатки женской жалости.
— Наташа, мы же не чужие люди... — завела шарманку Лариса Александровна. — У нас трудные времена, у Анжелики молоко пропало от нервов, Борю сократили и там...
Наташа подняла руку, заставляя свекровь замолчать.
— Здесь нет «своих», Лариса Александровна, — отчеканила она. — Здесь есть гости и хозяйка. Вы кто? Если гости — платите и заселяйтесь. У нас сезон, свободных мест нет, но для вас, так и быть, сделаю исключение. Если нет денег, — она обвела взглядом притихшую троицу, — советую прогуляться до вокзала. Там, говорят, ночью тепло. Только смотрите, чтобы вас там «с голой жопой» не оставили. Это у нас семейная традиция, правда?
Она развернулась и пошла обратно на ресепшен, цокая каблуками по мраморной плитке. За спиной послышался плач ребенка и истеричный шепот Анжелики: «Ты же говорил, эта дура нас простит и приютит!». «Замолчи, идиотка!» — шикнул Борис.
У дверей отеля Наталья Сергеевна, хозяйка «Натали Гранж», остановилась и, не оборачиваясь, громко сказала, обращаясь к девушке на ресепшене:
— Верочка, если через пять минут эти люди будут все еще топтаться на крыльце, вызывайте охрану. Они портят вид на море нашим гостям.
Она захлопнула за собой стеклянную дверь, отсекая шум волн, крики обиженной Ларисы Александровны и прошлую жизнь, которая больше никогда не осмелится топтать ее порог.