Я никогда не открывала холодильник сразу. Всегда замирала перед дверцей, держась за ручку, и на секунду позволяла себе надеяться. Глупо, конечно. Но эта секунда была моя.
Так повелось ещё с первых месяцев замужества. Тогда у нас стоял маленький дребезжащий холодильник, отданный бабушкой. Потом появился новенький белый – одна из первых совместных покупок.
Теперь я стояла перед огромным, блестящим, с двумя дверцами. Борис любил поесть. Вот уже больше двадцати лет эта секунда надежды была единственным, что оставалось только мне.
Я дёрнула дверцу. Докторская колбаса, которую купила вчера, исчезла. Шоколадные сырки исчезли. Дыня, которую я так и не попробовала, исчезла. Кастрюлька с котлетами стояла пустая, крышка аккуратно прикрыта. Борис всегда оставлял крышку. Последнюю надежду.
Я закрыла холодильник.
***
– Пошла бы купила себе, чего хочется, – проворчал из угла старый кактус. – Прозрачная совсем ходишь, Господи помилуй.
Плечи у меня сразу отпустило. Добрый голос, пусть и ворчливый. Я взглянула на него с теплом. Он сидел в своём горшке, лохматый, немного скособоченный, и смотрел на меня с таким видом, будто сам чуть не плакал.
Я подобрала его несколько лет назад на работе. Сменилось руководство, начался ремонт, и всё, что казалось немодным, полетело вон.
Кактус вынесли на помойку прямо в горшке. Я забрала его, засунула в сумку и тихо довезла домой. Тогда мне самой казалось, что на меня тоже посматривают с прицелом, и я сидела тише воды ниже травы.
Так он вышел на пенсию и переехал в угол моей кухни.
Вечером, когда Борис, как обычно, засел за компьютером, я прихватила мусор и вышла в ближайший магазин. Натянула капюшон, придержала его на шее. Снег выпал в этом году рано, и сегодня снова мело. Холода пришли.
В детстве зима была любимым временем года. Что изменилось? Я шла сквозь дворы, не поднимая головы, и копалась в памяти, пытаясь вспомнить, когда именно перестала любить снег. В школе с подружками на лыжах ходили, смеялись до слёз.
И тут я услышала тихий, тонкий стон.
Я мгновенно всё поняла и метнулась за невысокий бетонный забор у мусорников. Две крошечные фиалки лежали на земле, прижавшись друг к другу. Снег уже припорошил края горшочков.
– Да что же это такое, – выдохнула я.
Подняла их, прижала к груди и побежала домой.
***
– Всё-всё, уже дома будем, – шептала я, пока они тихонько дрожали у меня в руках.
Сердце колотилось. Я надеялась тихо проскользнуть в комнату. Но как назло, когда я осторожно, почти не дыша, открывала входную дверь, в коридор вышел Борис. Он посмотрел на два маленьких горшка в моих руках, выпучил глаза и заорал так, что у меня затряслись руки.
– Что опять? Ты снова тащишь в дом? Я тебе что говорил? Предупреждал? Все к чёртовой матери вылетят. Дура носит и носит всякое.
Он напирал на меня всем корпусом. Я вжалась в дверной косяк.
– Это последний раз, Боря, клянусь, – заикалась я. – Холодно же, погибнут.
– Что ты там мычишь?
Тут у него зазвонил телефон. Борис быстро собрался и вышел, со злостью хлопнув дверью.
Я выдохнула. Несколько часов в запасе.
Быстро, ловко, с любовью пересадила обе фиалки в маленькие горшочки. Подошла к подоконнику, где уже тесно стояли мои любимцы.
– Ну, принимайте новеньких. Не бурчите, в тесноте да не в обиде.
– Спасибо вам, Валентина! – пискнули фиалки.
Я раскраснелась и разулыбалась. Вот только улыбалась я теперь только дома и только когда была одна.
***
Лет десять назад у меня полетели зубы. Большие, когда-то красивые и ровные. Они ломались и уходили навсегда, один за другим. Сначала я ещё пыталась записываться к врачу, но деньги всегда находили другое применение.
То другу Бориса продавали машину по хорошей цене, то сестре Бориса нужно было помочь с учёбой, то мои родственники одолжили на полгода и возвращали пять лет. Дыры в семейном бюджете всегда оказывались важнее дыр в моих зубах.
Я стала улыбаться меньше. Потом перестала совсем. Прикрывала рот рукой, когда смеялась, отворачивалась в разговоре. На фотографиях поджимала губы. Перестала ходить на дни рождения.
На работе старалась держаться в тени, говорить тихо и коротко. На улице смотрела под ноги. Когда в магазине молодая кассирша улыбалась мне широко и открыто, что-то внутри сжималось. Не от зависти – от памяти. Я когда-то тоже так умела.
Борис не упускал случая.
– Страшила, – говорил он в минуты гнева. – Стыдно в люди выйти. У других мужики вон каких жён имеют.
И то ли люди и правда стали сторониться, то ли просто с потерей зубов я стала неулыбчивой и немногословной. Но как-то так сложилось, что осталась одна. Так в делах и в молчании прошли годы.
***
Со шкафа меня частенько подбадривала полнотелая развесистая хойя.
– Прекрасно выглядишь, Валентина! Да-да, поверь мне, ты стройна и молода, не слушай дураков. Тебе нужно менять окружение. Поверь, со шкафа отлично видно, кто есть кто.
– Какое там менять, – отмахивалась я. – На это силы нужны и деньги.
Фикус появился в моей жизни случайно. В один из дней я была на работе в особенно хорошем настроении. Сняла с верхней полки дальний горшок с фикусом, чтобы протереть пыль, и щебетала с ним, как с добрым знакомым. Обернулась – и увидела, как коллеги переглядываются.
Потом был разговор с заведующей.
– Валентина Сергеевна, у нас тут учреждение, а не ботанический сад. И вы бы поосторожнее... разговариваете с ними вслух.
Я кивнула. Раскрасневшееся лицо спрятала за стопкой папок. Надо было уносить самых дальних. Жалко было до слёз – они уже так разрослись.
Тяжёлый горшок я несла через двор одна и рассчитала силы неверно. Поставила на лавку, отдышалась. Тут кто-то придержал горшок с другой стороны.
– Давайте помогу. Тяжёлый же.
Молодой, широкоплечий, с доброй улыбкой.
– Стёпа я. С Виталькой вашим в детстве дружил, помните?
– Ой, как ты вырос, Стёпочка, не узнать.
Он донёс горшок без лишних слов, только уточнил куда. Я показала на лестничную площадку этажом выше.
– Сюда, вот сюда, пожалуйста.
– Домой не хотите?
– Домой нельзя, – вздохнула я.
Фикус немедленно возмутился.
– А что на лестнице-то? Тут сквозняки. Что, дома места нет?
– Здесь сиди, пока думать буду, – сердито шепнула я.
И Фикус жил на лестнице почти два года. Он почти всегда был всем недоволен. То света мало, то из окна дуло, то соседка суёт что-то не то. Я приходила к нему через день: протирала листья влажной тряпкой, поворачивала к свету, говорила с ним тихо, пока на лестнице никого не было.
Иногда садилась прямо на ступеньку рядом с его горшком и просто молчала. Здесь было тихо. Здесь никто не орал. Фикус ворчал, но, кажется, ждал меня. И горшок. Горшок его не давал ему покоя.
– Горшок неудобный. Когда пересадишь меня уже?
– Ага, – отвечала я и молча смотрела на него. – Всем некомфортно, всегда чего-то не хватает.
Но Фикус был настырный и в конце концов прописался в квартиру. В один день развалилась старая тумбочка в моей комнате – а мы с Борисом к тому времени давно разошлись по разным комнатам.
Незаметно место тумбочки занял Фикус. Он приободрился от собственной значимости, стал меньше жаловаться, больше шутить. Только горшок по-прежнему не давал ему покоя.
***
В конце зимы я допустила ошибку. Возилась с цветами, задумалась, поставила горшок с бегонией не там. Борис, выходя из ванной, чуть не споткнулся. Заорал так, будто попал в капкан. Я выскочила из комнаты.
– Прости, прости, отвлеклась.
Но Борису и повода не нужно было, а тут такое. Скулы его заходили ходуном. Он на глазах у меня и бегонии несколько раз со всей силы наступил на горшок.
– Что же ты делаешь! – закричал с кухни старый кактус. – С беззащитными воюешь. Не трогай их. Уходи от него, Валентина, уходи!
– Слышь ты, сюда иди, разберёмся! – орал из моей комнаты Фикус.
Я схватила Бориса за руку. Тот резко отшвырнул меня в сторону, как что-то неживое. Кактус не унимался. И то ли Борис его услышал, то ли просто вошёл в раж, но он бросился на кухню, схватил горшок с кактусом, рванул к окну и вышвырнул его наружу.
– Спасайся, – успел крикнуть старик. – С таким жить – себя не уважать.
Борис хлопнул дверью и ушёл.
Я долго стояла посреди кухни. Не двигалась. Руки висели вдоль тела, пальцы холодные. Тишина стояла такая, что было слышно, как тикают часы в коридоре. За окном темнело. Я подошла к окну и посмотрела вниз. Горшок лежал на асфальте. Слава богу, внизу никого не было.
Я дышала медленно, ровно, и понимала, что не плачу. Слёз не было. И злости не было. Было что-то другое – тихое и твёрдое, как земля под снегом. Что-то внутри переключилось тихо, как замок, когда ключ наконец вошёл правильно.
Двадцать с лишним лет я замирала перед холодильником и надеялась на чудо. Пора было понять: чудо не придёт само. Его надо было нести в руках, как те две фиалки под снегом. Я отошла от окна.
Надо было срочно занять руки.
Я взялась за пересадку фикуса. Долго пыхтела, вытаскивая его из старого горшка, делала всё аккуратно. Когда наконец удалось – оба уставились на жестяную банку, засунутую на дно.
– Вот! Я же говорил, что-то жмёт! – воскликнул Фикус. – Давай, открывай!
Я долго вскрывала банку. Внутри оказалась вторая.
– Это Семёныч, видать, засунул, – рассуждал Фикус. – Или кто-то из его людей. К нему тогда много странных захаживало. Тот ещё был человек, земля ему пухом. Уехал однажды и больше не вернулся.
Я открыла вторую банку. Внутри, скрученные тугой трубочкой, лежали купюры. Доллары.
– Ха! Я всегда чувствовал, что я не простое дерево, – довольно заявил Фикус. – Чуйка меня никогда не подводила.
– Что же мне теперь с этим делать? – растерянно спросила я.
Тут хойя со шкафа произнесла громко и твёрдо, как объявление на вокзале:
– Валентина. Смотри на меня. Слушай меня. Завтра с утра идёшь в клинику и на все деньги вставляешь зубы. Поняла?
И тут подхватили все горшки, горшочки, банки и баночки, в которых у меня кто-то жил.
– Зубы! Беги! Зубы, Валентина, зубы!
Сумма, которую насчитали в клинике, совпала с той, что лежала в банке, почти до копейки. Я стояла у стойки администратора и не понимала, как такое возможно.
***
Свободного времени не стало совсем, и это странным образом меня радовало. Занятые руки не дают голове думать лишнее. Я серьёзно, в тайне ото всех занялась лечением. Зуб за зубом.
Борис тем временем всё ходил по врачам с больными руками. У него началось воспаление, и никак не проходило. Он говорил врачам, что это кактус отомстил, что иголки сидят глубоко и мстят. Врачи смотрели на него с осторожным интересом и выписывали направления дальше.
Однажды, выходя из клиники, я услышала за спиной быстрые шаги.
– Валентина! Валя, это ты?
Я обернулась. Люба. Подруга детства, шустрая и звонкая, почти не изменилась.
Я улыбнулась – и впервые за много лет не прикрыла рот рукой. Зубы были белые и ровные. Мои.
– Ого! – Люба кивнула на клинику. – Как ты? Где работаешь?
Я рассказала. Люба слушала внимательно, не перебивала, потом взяла меня за руку.
– Слушай, иди ко мне. Администратором в салон. У меня их несколько, дела идут хорошо. Сработаемся, я уверена.
– Да куда мне, – засмеялась я. – На такую должность молодую надо, эффектную.
– С чего это вдруг? – удивилась Люба. – Можно быть не очень молодой, но красивой и притягательной.
Я не думала долго. На следующий день я написала заявление. Через две недели сняла квартиру недалеко от салона.
***
Переезжали два дня. Со мной поехал нагловатый Фикус, мудрая хойя и все остальные, кто жил у меня в горшках и крынках. Борис вышел в коридор, когда я несла последнюю коробку.
Посмотрел на меня, открыл рот. Руки у него при этом дёрнулись – и он поморщился. Иголки кактуса сидели глубоко. Он так ничего и не сказал. Может, не верил. Может, ждал, что вернусь. Я не вернулась.
Новая квартира была небольшая, со скрипучим паркетом и высокими окнами на восток. Утром сюда первым заходило солнце.
– Ну что, красотки, – весело сказал Фикус, обозревая новые владения. – Начинаем новую жизнь. Где наша не пропадала.
Я расставляла горшки на широком подоконнике – каждого на своё место, к свету – и думала о том, что зима в этом году уже не казалась мне такой страшной.
За окном шёл снег. Тихий, ровный, без спешки. И я смотрела на него и улыбалась. Просто так. Не прикрывая рот рукой.
На этом всё. Другие рассказы – по ссылкам ниже: