Я смотрел на красную точку и не понимал, что делаю.
ЖК «Кристалл». Элитные башни, которые видно с нашего балкона в ясную погоду. Три километра от офиса Кати.
Телефон дрогнул в руке. Я положил его на стол, встал, снова взял. Красная точка не двигалась.
Схватил ключи и выбежал — дверь, кажется, так и осталась незапертой.
Всё началось в прошлый вторник. Мы ужинали, я разогрел остатки гречки, она сидела и смотрела в телефон. Улыбалась. Не мне. Экрану. Я даже не сразу понял, что это меня задело — просто отметил где-то внутри и продолжил есть. А потом она на секунду повернула телефон, и я краем глаза поймал: уведомление от контакта «Д». Текст не успел прочитать.
— Кто пишет? — спросил я. Спокойно спросил, между делом.
— Подруга. Мемы скидывает.
Улыбка не слетела с её лица. Ни секунды паузы.
Я кивнул и пошёл мыть тарелку.
Через два дня — чек в бардачке её машины. Ресторан «Панорама». 8 700 рублей. Среда, то самое число, когда она писала: «Задержусь, квартальный отчёт, Сергей Петрович не отпускает раньше десяти».
Я не из ревнивых. Правда. Спросите кого угодно из наших общих знакомых. Но когда одна и та же история про Сергея Петровича повторяется третью неделю подряд, а жена возвращается в первом часу ночи с каким-то странным блеском не радостью, другим, начинаешь прокручивать. Невольно. Пытаешься не прокручивать — и всё равно прокручиваешь.
Вчера ночью, когда она уснула, я взял её телефон. Пароль знаю с самого начала — дата свадьбы, она никогда не меняла. Открыл. И не стал читать. Сам не знаю почему. Может, испугался. Положил обратно, лёг, уставился в потолок.
А утром скачал приложение.
Мне до сих пор стыдно это писать.
Ввёл номер. Оплатил. Пятьсот рублей в месяц за то, чтобы наблюдать за собственной женой.
Когда она уходила, сказала: «Солнце, ещё пару часиков, Сергей Петрович статистику гоняет по кругу». Я кивнул. Поцеловал в висок. Закрыл за ней дверь.
Открыл карту через десять минут.
Я летел через три квартала и не чувствовал, как еду. Очнулся уже во дворе ЖК — чуть не снёс шлагбаум, ткнул машину поперёк парковки, вышел. Руки холодные. Сердце где-то в горле.
Консьерж у входа. Домофон. Камера над дверью.
Я завернул за угол соседнего дома и встал там. Просто стоял. Взрослый мужик прячется за углом и следит за женой через телефон. Думал об этом и не уходил.
Потом дверь открылась.
Рыжее пальто. Её. Я купил его ей на прошлый новый год, она долго выбирала, примеряла три раза.
Она вышла, остановилась у бордюра, достала телефон.
А потом — мужчина.
Высокий. Чёрное пальто, дорогое, явно не с рынка. Седые виски. Он что-то сказал ей — она кивнула. И он обнял её за плечи.
У меня буквально потемнело в глазах. Не фигурально — прямо физически, на секунду.
Я смотрел, как он гладит её по спине. Как она к нему прижимается. Как поднимает руку и вытирает лицо ладонью.
Плакала.
Он достал платок. Нормальный такой платок, тканевый, не бумажный. Протянул ей. Потом поцеловал в макушку вот так, как отцы целуют, и пошёл к чёрному «Мерседесу».
Садясь в машину, повернулся.
Я увидел его лицо.
И просто замер.
Это был её отец.
Тот, которого десять лет назад не стало. К которому мы с Катей ездили каждую весну — туда, к тому месту, где мама сказала, что он теперь навсегда. Я видел его только на фотографиях. На одной из них ему лет сорок, он стоит у машины и щурится от солнца. Я всегда думал: похожа она на него или нет — не очень.
Похожа. Очень похожа. Я просто не знал.
«Мерседес» уехал. Катя осталась стоять на тротуаре, руки скрещены на груди. Постояла. Достала телефон.
Мой завибрировал.
«Прости, солнце, ещё часик. Люблю тебя ❤️»
Я смотрел на эти слова наверное минуту. Потом убрал телефон. Пошёл к машине.
Домой ехал не помню как. Вроде бы на светофорах останавливался.
Сидел на кухне в темноте. Чай заварил — и забыл про него. Он уже совсем холодный был, когда она вернулась.
— Ты чего без света? — она щёлкнула выключателем, зажмурилась от яркости. — Прости, что поздно, Сергей Петрович…
— Почему ты мне солгала про отца.
Не вопрос. Просто сказал.
Она замерла. Пальто так и осталось в руках, она его не повесила.
— Что?
— Я видел вас сегодня. Возле «Кристалла». Его лицо видел.
Тишина была такая, что холодильник загудел — и я вздрогнул от этого звука. Где-то капал кран. Я давно собирался прокладку сменить, всё откладывал.
Катя медленно опустилась на стул. Пальто упало на пол, она не подняла.
— Как ты… — она не договорила.
— Слежку поставил. Приложение.
Она закрыла лицо руками. Я смотрел на неё и не понимал, что чувствую. Злость? Была. Облегчение? Тоже было. И стыд — за приложение, за этот угол во дворе, за всё.
— Он живой, — сказала она тихо. Просто восемь лет назад попал в очень серьёзную историю. Обманул инвесторов. Много денег. Его осудили. — Она подняла голову. Глаза красные. — Мне было двадцать три. Я ещё в универе училась. Мама в тот же месяц подала на расторжение брака, фамилию сменила, сестру к бабушке в Новосибирск увезла. Все от него отреклись. Всё, кончено, его для нас нет.
— Но не ты.
— Но не я.
Она встала. Пошла к окну, прислонилась лбом к стеклу. Снаружи шёл мелкий дождь, я слышал его сквозь раму.
— Восемь лет я к нему ездила. Каждый месяц. За четыреста километров. Передачи, деньги на счёт. Сначала из стипендии, потом из зарплаты. — Пауза. — Ты спрашивал иногда, куда деньги уходят. Я говорила — на курсы, на подруг.
— Почему не сказала мне?
Она обернулась резко:
— А ты бы как отреагировал? Серьёзно — как? «Привет, у моего отца судимость, он сидит, я к нему езжу». Ты бы остался?
— Не знаю.
— Вот именно. Не знаешь. А я боялась проверять.
— Поэтому сказала, что его не стало.
— Да. — Тихо, без крика. — Да. Потому что так проще. Потому что известно, когда человека нет. А когда он есть, но вот такой — это надо объяснять. Это надо защищать. Я устала защищать.
Мы стояли. Она у окна, я у стола. Между нами — её пальто на полу и весь этот восьмилетний клубок.
— Месяц назад вышел. Досрочно. Снял квартиру, нашёл работу какую-то. Я помогаю — деньгами, по мелочи, с документами. Просто так, рядом. Потому что больше никого у него нет. Мама трубку не берёт. Сестра написала один раз за восемь лет.
— Эти вечера «с Сергеем Петровичем»…
— Возила вещи. Помогала в банке разобраться, там всё по-другому теперь. Сидела просто. Он не очень умеет разговаривать — отвык, наверное.
— «Д» в телефоне.
— Дмитрий. Я специально буквой подписала.
— Чек из «Панорамы».
— День рождения. Первый нормальный за девять лет. Мы просто поели.
Я закрыл глаза.
Думал — изменяет. А она отца не бросила.
— Прости меня, — сказал я.
— За что?
— За приложение. За то, что… — я не нашёл слов. — За то, что ты боялась рассказать. Что я, видимо, дал повод бояться.
Она не ответила. Долго смотрела.
— Ты понимаешь, что это ненормально — вот так следить? — нсказала она. Не со злостью. Устало.
— Понимаю.
— Ты мне не доверял.
— Ты лгала.
— Потому что боялась!
Мы оба замолчали. Одновременно.
Сейчас начало четвёртого. Катя в спальне, слышу, как она дышит — ровно, спит. Пальто так и лежит на кухонном полу, я не убрал.
Приложение всё ещё на телефоне. Красная точка — дома, рядом.
Надо удалить. Я знаю.
Не удаляю.
Через неделю она везёт меня знакомиться с ним. Я согласился, потому что — а что ещё отвечать? Не знаю, о чём мы будем говорить. Не знаю, как вообще разговаривают в такой ситуации.
И не знаю, кто из нас двоих больше виноват в том, что у нас вот так получилось.
Наверное, оба.
Наверное, никто.
Я сижу и смотрю на холодный чай. Кран всё ещё капает.
