Они начали приходить без пяти семь. Первыми – молодая пара с пятого, которых я не знала. За ними – мужчина в рабочей куртке, он кивнул мне, как знакомой. Потом Зоя – вошла тихо, села в угол.
Комната наполнялась. Две пенсионерки с четвёртого этажа. Женщина с ребёнком на руках – я даже не знала, что на втором живут дети. Худой мужчина в очках из первого подъезда, который выглядел так, будто не спал третьи сутки. Всего пришли шестнадцать человек. Остальные прислали доверенности или не пришли вовсе.
Без двух семь в дверях появилась Римма Кондратьевна.
Я не сразу её узнала. Бусы те же – янтарные, крупные. И палец тот же, указательный, с коротко стриженным ногтем, – им она придерживала дверной косяк, входя. Но сама она стала меньше. Ниже. Кофта висела на плечах свободно. Волосы из тёмных стали пепельными – не от краски, от времени.
Она вошла и села в первый ряд. Напротив меня.
Я встала.
– Добрый вечер. Меня зовут Кира Сергеевна Мальцева, я председатель правления ТСЖ. Спасибо, что пришли. Повестка у вас в руках. Сегодня обсуждаем договор на комплексный капитальный ремонт и условия временного переселения на период работ.
Я говорила ровным голосом. Тем, который натренировала за восемь лет презентаций – спокойным, без нажима.
– Дом включён в региональную программу капремонта. Техническое обследование показало износ шестьдесят восемь процентов. Требуется замена коммуникаций, ремонт фасада, кровли, подвала и внутренних помещений. Работы займут четырнадцать месяцев. На это время каждый собственник получает временное жильё в маневренном фонде. За вами сохраняется право вернуться.
Я раздавала листы по рядам. Договоры, приложения, графики.
– Стоимость покрывается из трёх источников: региональный фонд, муниципальная субсидия и софинансирование ТСЖ. Ваша доля минимальна, указана в приложении три. Для пенсионеров предусмотрена компенсация.
Мужчина в рабочей куртке поднял руку:
– Подрядчик кто?
Я назвала компанию, показала копию лицензии, перечислила завершённые объекты. Он кивнул.
Женщина с ребёнком спросила про сроки переселения. Я ответила. Пенсионерка с четвёртого – про условия маневренного жилья. Ответила и на это. Мужчина в очках – про подвальные помещения. Я достала план и показала.
Двадцать минут вопросов. Конкретных, деловых. Ни один не касался меня лично.
Я начала думать, что никто не узнал.
А потом Римма Кондратьевна подняла глаза от договора. Она читала медленно, водя пальцем по строчкам – тем самым указательным, с коротким ногтем. Палец остановился. На последней странице, у моей подписи.
Она подняла голову. Посмотрела на табличку за моей спиной. Потом на стопку документов. Потом – мне в лицо.
Я увидела, как она вспомнила.
Глаза расширились. Палец на странице вздрогнул. Она открыла рот, закрыла. Открыла снова.
– Вы... – голос сухой, надломленный. – Вы Мальцева?
– Да.
– Дочь Ларисы?
В комнате стало тихо. Зоя в углу прижала ладонь к губам.
– Да, – я повторила. – Дочь Ларисы Петровны Мальцевой. Которая жила в тридцать седьмой квартире. Которая работала уборщицей. И которая вела вот эту тетрадь.
Я положила мамину тетрадь на стол, рядом с договорами. Обложка, вытертая до проплешин. Мамин почерк.
– В ней – записи обо всех проблемах дома за 2015-2017 годы. Протечки, трещины, аварийные участки. Моя мама сообщала о них. Ей не ответили. Дом дошёл до шестидесяти восьми процентов износа.
Римма Кондратьевна смотрела на тетрадь. Потом на меня. Бусы на её шее качнулись.
– Я не... – она начала и замолчала.
Я ждала. Часть меня – восемнадцатилетняя, со следами ногтей на запястье – хотела, чтобы она сказала хоть что-нибудь. Чтобы я могла ответить. Произнести всё то, что не произнесла тогда.
Но Римма молчала. И я поняла: это была не та женщина. Та – с прямой спиной и учительским прищуром – осталась в 2016-м. Передо мной сидела пожилая, ссутулившаяся женщина в великоватой кофте. Она боялась потерять квартиру.
Я опустила взгляд. На столе лежали договоры. Один – для квартиры номер один. Шелестовой Р.К. Такой же, как для всех остальных. Те же условия. Та же компенсация. Тот же срок.
– Есть ещё вопросы? – я спросила ровным голосом.
Вопросов не было.
Жильцы подписывали по одному. Ставили фамилию на последней странице, забирали свой экземпляр. Кто-то говорил «спасибо». Кто-то молча кивал. Зоя задержалась у двери:
– Спасибо, Кира. И передай Ларисе – тоже.
Римма Кондратьевна подписала предпоследней. Рука дрожала. Она вывела фамилию, медленно поднялась и пошла к выходу. На пороге обернулась. Я думала – скажет что-нибудь. Извинение. Оправдание. Хоть слово.
Она кивнула. Коротко, будто подтверждала что-то для себя. И вышла.
Последним подписал мужчина в куртке. Пожал мне руку и сказал:
– Давно пора.
Комната опустела. Стулья стояли криво, на столе – подписанные договоры. Все до единого.
Я села.
Запястье ныло – весь вечер сжимала его под столом, незаметно. Посмотрела на руку. Четыре полукруглых следа от ногтей.
Только тогда я промолчала. А сегодня – нет.
Я разжала пальцы. Положила ладони на стол, рядом с маминой тетрадью и стопкой договоров. Тетрадь была тёплой – её брали в руки, рассматривали, передавали по рядам.
Я больше не буду доказывать этому дому, что мы с мамой имели право здесь жить. Мы имели.
Достала телефон. Набрала маму.
– Мам, собрание прошло. Все подписали.
– Все?
– Все.
Мама помолчала. Потом:
– Кирочка, там на третьем этаже, на стене между окнами, батарея ржавая. Ты проверила?
Я засмеялась. Впервые за весь вечер.
– Проверила, мам. Её заменят первой.
Повесила трубку. Убрала тетрадь в сумку. Сложила договоры в папку. Закрыла шкаф. Выключила свет.
Заперла дверь кабинета на ключ – свой ключ, от своего кабинета, в доме, который через четырнадцать месяцев станет таким, каким мама хотела его видеть.
И пошла вниз по лестнице, которую больше никто не мыл.