I. Введение: феномен, который не хочет исчезать
С середины XX века, когда развитие реаниматологии позволило возвращать к жизни людей, ещё недавно обречённых, в поле зрения исследователей попало явление, получившее название «околосмертный опыт» (ОСО). Собранные Рэймондом Моуди и другими исследователями свидетельства тысяч пациентов по всему миру складываются в поразительно устойчивый паттерн: движение через туннель, выход из тела с ясным восприятием происходящего, встреча с любящим светом, панорамный «просмотр» прожитой жизни, нередко сопровождающийся нравственной переоценкой, — и глубокая трансформация личности после возвращения.
Для материалистической парадигмы ОСО представляет собой прямой вызов. Если сознание действительно исчезает с угасанием мозговой активности, такой опыт не должен существовать. Однако он существует, и это требует объяснения.
Скептически настроенные учёные предложили целый спектр гипотез: кислородное голодание (гипоксия), диссоциативные механизмы, выброс эндорфинов, эпилептиформную активность височных долей, конфабуляции. На первый взгляд эти объяснения выглядят научно обоснованными и достаточными. Однако при ближайшем рассмотрении обнаруживается их принципиальная слабость. Каждая из гипотез направлена на изолированный элемент опыта, и ни одна не способна описать его как целостный, связный и осмысленный процесс. Более того, многие из этих гипотез противоречат друг другу — как на уровне отдельных симптомов, так и при попытке собрать их в единую картину происходящего с умирающим мозгом.
Перед нами не столько научное объяснение, сколько коллекция ярлыков для отдельных симптомов — подход, который можно проиллюстрировать метафорой. Представьте, что исследователь заявляет: «Насекомых-палочников не существует, потому что мы тщательно изучили палки. Палку мог подвинуть ветер». Сообщения о живых существах, похожих на веточки и передвигающихся по собственной воле, редуцируются до уже знакомого и удобного феномена. Свидетельства, не вписывающиеся в модель, отбрасываются как ошибки восприятия. Именно эта логика — логика подгонки под известное — применяется к ОСО.
В этой статье мы покажем, почему такой подход методологически несостоятелен. Мы проследим четыре ключевых «разрыва» в ткани скептических объяснений — противоречия, которые обнаруживаются как внутри отдельных гипотез, так и между ними. Фрагментарные объяснения не складываются в связную систему, оставляя без ответа главный вопрос: как несколько независимых патологических процессов, якобы случайно совпавших во времени, порождают последовательный и глубоко осмысленный нарратив, меняющий личность?
II. Четыре разрыва: фрагментарные гипотезы и их внутренние противоречия
2.1. Первый разрыв: гипоксия — от потери сознания к его обострению
Наиболее распространённое материалистическое объяснение элементов ОСО отсылает к гипоксии — кислородному голоданию мозга при остановке сердца или дыхания. Согласно этой гипотезе, туннельное зрение возникает из-за нарушения кровоснабжения зрительной коры: периферическое зрение угасает первым, создавая иллюзию «света в конце туннеля». Звуковые эффекты списываются на хаотическую активность слуховых нейронов, а ощущение движения сквозь тёмное пространство — на общую дезориентацию угасающего мозга.
В этой гипотезе есть внутренняя логика на уровне изолированного симптома. Проблемы начинаются, как только мы пытаемся соединить её с тем, что происходит дальше в реальных рассказах.
Гипоксия — это прогрессирующее угнетение центральной нервной системы. Мышление должно становиться всё более спутанным, восприятие — фрагментарным, сознание — угасать. При критической гипоксии человек теряет сознание, а не обретает кристальную ясность. Между тем пережившие ОСО практически единогласно описывают обратное. Моуди фиксирует это многократно: пациенты говорят о мышлении «яснее, чем когда-либо в жизни», о способности мгновенно схватывать происходящее.
Важно подчеркнуть: в ОСО меняется не просто содержание переживания, а само качество сознания. Человек переходит от боли, страха и дезориентации к состоянию исключительной ясности, покоя и осмысленности. Это не количественное изменение — «картинка стала ярче», — а смена самого типа сознания, что крайне трудно вывести из какого-либо одного физиологического сбоя. Если бы ОСО был продуктом гипоксии, мы наблюдали бы прогрессирующий распад восприятия, а не его преображение.
Ещё более острым этот разрыв становится, когда к гипоксии добавляют объяснение «выхода из тела» через диссоциативное искажение схемы тела — якобы мозг, лишённый нормальных сенсорных сигналов, «достраивает» иллюзию нахождения вне тела на основе проприоцептивной памяти. Эта гипотеза сталкивается с двойной трудностью.
Во-первых, противоречие внутри самого этого «объяснения»: ракурс «сверху-сзади», из которого люди часто наблюдают собственное тело и действия врачей, не является привычным для мозга применительно к самому себе. Даже если подобный ракурс знаком нам по фильмам или наблюдениям за другими людьми, пациенты описывают не обобщённую сцену «тело на столе, врачи вокруг», а конкретные, уникальные детали — рисунок на шапочке медсестры, затылок склонившегося хирурга, нестандартные инструменты. Мозг не мог извлечь эти детали из памяти, потому что никогда ранее их не видел, и уж тем более не мог построить их в реальном времени, будучи отключённым от органов чувств.
Во-вторых, это противоречие между гипоксией и диссоциацией как объяснениями двух соседних этапов опыта. Гипоксия предсказывает угасание сознания, диссоциация же предполагает достаточно высокий уровень когнитивной активности, чтобы сгенерировать сложную визуально-пространственную сцену. Одно исключает другое: если сознание угасло из-за недостатка кислорода, оно не может одновременно порождать яркие и точные образы с фотографической детализацией. Таким образом, уже на первом шаге две гипотезы, призванные работать вместе, взаимно уничтожают друг друга.
2.2. Второй разрыв: от выхода из тела — к просмотру жизни и встрече со Светом
Следующий этап ОСО — панорамный просмотр прожитой жизни и встреча со Светящимся Существом, от которого исходит безусловная любовь. Скептическая традиция предлагает для этого две отдельные гипотезы: «вся жизнь перед глазами» объясняется эпилептиформной активностью височных долей либо экстренным «пролистыванием» памяти для поиска выживательного опыта; а Свет и чувство покоя — выбросом эндорфинов.
Оба объяснения страдают одной и той же внутренней противоречивостью: они описывают феномены, категорически непохожие на реальные свидетельства.
При эпилептиформной активности или паническом переборе воспоминаний следовало бы ожидать хаотичный, фрагментарный наплыв образов, лишённый какой-либо логики кроме биологической целесообразности. Однако очевидцы ОСО описывают структурированный и осмысленный просмотр: события следуют в хронологическом порядке или предстают одновременно, но каждое узнаваемо и несёт моральный урок. Акцент делается не на практически полезных для выживания эпизодах, а на нравственно значимых моментах — проявлениях любви и эгоизма, влиянии поступков на других людей. Умирающему мозгу, если он действительно борется за выживание, нет совершенно никакого смысла тратить последние мгновения на демонстрацию нравственных уроков о любви к сестре.
Схожая проблема — с «эндорфиновым» объяснением Света. Выброс нейромедиаторов может создать ощущение эйфории и яркие зрительные феномены, но он не объясняет, почему этот Свет воспринимается как Личность — источник любви и понимания, вступающий в безмолвную коммуникацию, задающий вопрос о прожитой жизни и ведущий человека через просмотр его прошлого. Редукция этого переживания к «активности зрительной коры» — классический пример подмены феномена его бледной тенью.
Но даже если на мгновение допустить, что каждое из этих объяснений по отдельности работает, они не связываются ни друг с другом, ни с предыдущим этапом. Почему после выхода из тела вдруг активируется височная эпилепсия? Почему эта эпилепсия порождает не хаотичный бред, а осмысленный нравственный урок? И почему этот урок разворачивается именно в присутствии Света, который воспринимается как личностный собеседник? Скептик вынужден постулировать цепь невероятных совпадений: гипоксия случайно создала выход из тела, затем сама собой включилась эпилептиформная активность, случайно породившая не бессвязные образы, а нравственно нагруженный просмотр, и всё это наложилось на эндорфиновый всплеск, по случайности оформившийся в личностную встречу. Такая цепь допущений напоминает не научную гипотезу, а попытку задним числом оправдать любые нестыковки.
2.3. Третий разрыв: конфабуляция против веридикального восприятия
До сих пор мы рассматривали субъективные переживания, которые скептик мог бы счесть галлюцинациями угасающего мозга. Но существует класс свидетельств, пробивающих и эту линию защиты. Это случаи веридикального восприятия — получения пациентом точной информации о физическом мире, которую он никак не мог воспринять через органы чувств в момент клинической смерти.
Моуди приводит несколько таких эпизодов: пациенты после реанимации в точности пересказывали разговоры врачей, описывали нестандартные медицинские инструменты, которые никогда раньше не видели, называли цвет одежды людей, выносивших их тело, действия персонала в других помещениях. Эти детали впоследствии подтверждались самими врачами.
Для таких случаев скептическая традиция выдвигает гипотезу ретроспективной конфабуляции: пациент якобы бессознательно достраивает воспоминания постфактум, вплетая в них обрывки разговоров, услышанных после пробуждения, или визуальные впечатления, полученные до или после операции. Психика заполняет пустоту связной историей, и пациент искренне верит в её реальность.
Эта гипотеза сталкивается с внутренним противоречием немедленно, как только мы обращаемся к случаям, где конфабуляция принципиально невозможна. Самый известный — случай Пэм Рейнолдс (1991). При операции по удалению аневризмы ствола мозга её тело было охлаждено до состояния глубокой гипотермической остановки кровообращения: сердце и дыхание остановились, кровь была откачана из мозга. Глаза заклеены, в уши вставлены датчики контроля слухового нерва, подающие громкие щелчки и исключающие любое восприятие внешних звуков. ЭЭГ показывала полную электрическую тишину — плоскую линию. После успешной операции и восстановления Рейнолдс описала хирургическую пилу, сравнив её с «электрической зубной щёткой» (позже главный хирург подтвердил это описание). Пилу такого типа она раньше не видела; разговор носил специфически медицинский характер и не мог быть реконструирован постфактум из случайных обрывков.
Скептики пытались оспорить этот случай ссылками на возможное сохранение слуховых вызванных потенциалов или «мерцание» сознания. Однако эти возражения не отменяют сути: человек с заклеенными глазами и изолированными ушами, чей мозг был максимально отключён от внешней информации, продемонстрировал точное знание уникальных деталей происходившего. Между гипотезой конфабуляции и этим фактом — прямое противоречие. Если пациент всё придумал потом, откуда такая точность? Если же сознание всё-таки воспринимало происходящее в реальном времени, это означает, что оно функционировало вопреки гипоксии и отсутствию мозговой активности — а это уже противоречит предыдущим объяснениям.
Но гипотезу конфабуляции подрывают не только единичные случаи внешнего подтверждения, но и сама структура спонтанных рассказов об ОСО. Исследование О.В. Гордеевой, специально посвящённое сравнению методов свободного описания и полуструктурированного интервью, показало важную закономерность: о таких «драматичных», образных элементах ОСО, как видения иной реальности, свет, встреча с другими, ощущение выхода из тела и движение через туннель, люди рассказывают самостоятельно и без каких-либо наводящих вопросов. Если бы эти детали были плодом ретроспективной достройки или социально желательной фантазией, они должны были бы «всплывать» именно при прямых вопросах интервьюера. В действительности — наоборот: вопросы не добавляют значимой информации именно по этим элементам. Зато такие «рефлексивные» компоненты, как невыразимость, чувство реальности опыта или его трансформирующее воздействие, почти никогда не упоминаются спонтанно и обнаруживаются только в интервью. Такая структура воспоминаний характерна для подлинного автобиографического опыта, а не для сфабрикованного рассказа.
2.4. Четвёртый разрыв: эмоциональные эффекты и трансформация личности
Даже если бы все предыдущие элементы удалось как-то примирить, остаётся последний рубеж, на котором редукционизм терпит самое красноречивое поражение — долгосрочная трансформация личности. Моуди пишет о «тонком умиротворяющем воздействии», но это не временное облегчение. Пациенты сообщают о стойких переменах: исчезает страх смерти, жизнь обретает новую ценность, внимание смещается на духовные измерения, возникает стремление учиться, любить, делать добро. Эти изменения не затухают спустя годы и десятилетия.
Скептическое объяснение обычно сводится к выбросу эндорфинов или к «утешительной фантазии», порождённой страхом смерти. Однако эндорфиновый всплеск длится минуты или часы и не способен формировать жизненные приоритеты спустя двадцать лет. Никакое разовое химическое воздействие не обладает подобной силой — иначе мы наблюдали бы глубокие личностные трансформации после любых других состояний с выбросом эндорфинов, например после интенсивных физических нагрузок, чего не происходит.
Гипотеза «утешительной фантазии» сталкивается с внутренним противоречием иного рода. Если бы пережитое было иллюзорным исполнением желаний, пациент должен был бы почувствовать себя «спасённым», «прощённым», «святым» без необходимости прилагать усилия. Однако реальные рассказы рисуют противоположную картину: люди выносят из ОСО не чувство завершённости, а нравственное побуждение — «я должен ещё многому научиться», «я должен любить людей». Это требовательная задача, а не утешительный самообман.
Особенно показательны случаи попыток самоубийства, переживших клиническую смерть. Их опыт не приятен, а тягостен: они говорят о чувстве наказания, о понимании, что совершили ошибку, что конфликты, от которых они пытались сбежать, остались неразрешёнными и там. Один из выживших сообщает: «Я не попал туда, где была моя жена. Я попал в ужасное место». Если бы ОСО был просто эндорфиновой галлюцинацией, он был бы приятным для всех; если бы он был психологической защитой, психика самоубийцы создала бы утешающую картину, а не горькое лекарство. Реальный опыт опять противоречит предсказаниям скептической модели.
Наконец, ещё одно наблюдение: эти изменения происходят с людьми самого разного склада — религиозными и нерелигиозными, скептиками и верующими. При этом сам опыт не содержит шаблонных картин рая или ада, ожидаемых по их воспитанию. Как замечает одна пациентка: «Я всегда слышала, что когда умираешь, видишь и рай, и ад, но я не видела ни того, ни другого». Это противоречит объяснению через культурные ожидания или религиозные шаблоны: атеист должен был бы видеть пустоту, христианин — жемчужные врата и ангелов с арфами, но ничего подобного не происходит. Опыт оказывается одновременно универсальным и глубоко индивидуальным, но не сводимым к прошлым представлениям человека.
III. Методологическая проблема: сумма частей, которая не складывается в систему
Проследив четыре разрыва, мы можем сформулировать центральную проблему скептических объяснений. Скептическая модель не просто «не объясняет отдельные детали» — она не собирается в целостную последовательность, потому что разные объяснения работают только изолированно и ломаются, когда требуется связать их в один процесс.
Околосмертный опыт описывается пережившими его как связный нарратив с устойчивым порядком стадий: выход из тела, туннель, встреча со Светом, обзор жизни, возвращение и последующая трансформация личности. Опыт не выглядит случайным набором симптомов — он структурирован как история с началом, развитием, кульминацией и возвращением. Более того, в этом нарративе явно присутствует моральная ось: этический итог, переоценка жизни, любви и ответственности — то, что слабо выводимо из чисто механистических моделей.
Каждое редукционистское объяснение пытается закрыть отдельный эпизод этого нарратива: гипоксия — туннель и выход, диссоциация — взгляд на тело со стороны, височная активность — обзор жизни, эндорфины — покой и свет, конфабуляция — заполнение пробелов. Но между этими объяснениями нет согласованной динамики. Если свести один этап к гипоксии, другой к эпилептиформной активности, третий к эндорфинам, а четвёртый к конфабуляции, то эти механизмы не образуют общего процесса и даже местами прямо противоречат друг другу. В результате получается набор несвязанных гипотез, а не единая модель опыта.
Более того, сами эти объяснения внутренне несостоятельны: гипоксия предполагает угасание сознания, а не его обострение; конфабуляция предполагает вымысел, но не объясняет веридикальные детали; эндорфины могут дать краткую эйфорию, но не многолетнюю личностную перестройку. Мы показываем не то, что каждое редукционистское объяснение ложно по отдельности, а то, что они не складываются в единую причинную схему. Они фрагментируют ОСО на изолированные симптомы, но не объясняют его как последовательный нарратив, в котором переход от одной стадии к другой имеет смысл и внутреннюю связность.
Лотерея ad-hoc: бриколаж вместо науки
Здесь мы подходим к самой сути методологического провала. В нормальной науке хорошая теория обладает унифицирующей силой. Закон всемирного тяготения Ньютона объясняет и падающее яблоко, и орбиту Луны, и приливы одним и тем же механизмом. Именно это — признак того, что теория нащупала нечто реальное.
Что мы видим у материализма с ОСО? Вместо единой теории — бриколаж, лоскутное одеяло из гипотез, которое перекраивается под каждый новый случай. Рассмотрим:
· Случай А: пациент видит операционную сверху и слышит разговоры врачей. Материалист говорит: «Это диссоциация плюс остаточный слух под наркозом».
· Случай Б: пациент описывает инструмент, которого никак не мог видеть с операционного стола, и сообщает разговор, происходивший вне зоны слышимости. «Остаточный слух» уже не работает. Материалист добавляет: «Это эпилептическая активность височной доли, породившая реалистичную галлюцинацию, которая случайно совпала с реальностью».
· Случай В: слепой от рождения пациент видит и описывает собственную операцию. Эпилептическая активность не может породить зрительные образы в мозгу, который никогда не обрабатывал зрительную информацию. Материалист: «Это ложное воспоминание, сфабрикованное позже на основе рассказов».
· Случай Г: пациент сообщает информацию, проверяемую и подтверждаемую — например, видит медсестру, говорящую по телефону в коридоре в момент операции. Ложное воспоминание исключено (информация сообщена сразу после пробуждения). Материалист: «Случайное совпадение. Гипоксия вызвала яркий сон, содержание которого статистически совпало с реальностью».
Для каждого нового задокументированного случая, опровергающего предыдущий набор гипотез, строится новая, ещё более специфичная и невероятная комбинация. Причём сама эта комбинация меняется от случая к случаю. Нет двух пациентов, чей ОСО «объяснялся» бы одной и той же совокупностью причин. Один якобы страдал гипоксией плюс диссоциацией, другой — эпилепсией плюс выбросом DMT плюс ошибкой мониторинга, третий — скрытой галлюцинацией плюс фабрикацией памяти.
Перед нами типичный случай того, что философ науки Имре Лакатос называл «защитным поясом» исследовательской программы. Есть твёрдое ядро (материя первична, сознание — продукт мозга), которое не трогают ни при каких обстоятельствах. Когда приходят аномальные данные, ядро не пересматривают — вместо этого наращивают защитный пояс из вспомогательных гипотез. Лакатос различал программы прогрессивные (они предсказывают новые факты) и дегенеративные (они лишь задним числом латают дыры, и каждое новое объяснение работает только для данного конкретного факта, не предсказывая ничего нового).
Материалистические «объяснения» ОСО — хрестоматийный пример дегенеративной программы. Они не обладают консилиарностью — способностью складываться в единую объяснительную схему. Хуже того, эти заплатки часто взаимоисключают друг друга, но их используют по отдельности для разных случаев — как будто умирающий мозг в каждом конкретном эпизоде активирует именно тот набор патологий, который симулирует осмысленное, морально нагруженное, трансцендентное путешествие.
Парадокс гетерогенных причин и гомогенного результата
Но даже этого мало. Самый глубокий философский изъян вскрывается, когда мы задаём простой вопрос: почему разные люди, в разных больницах, с совершенно разными физиологическими профилями, приходят к одному и тому же феноменологическому результату?
В любой другой области науки такое выглядело бы как чудо. Разные причины должны давать разный, стохастический, хаотичный результат. Появление высокоорганизованной идентичной структуры из разных случайных источников статистически невозможно. Если бы опыт был просто шумом умирающего мозга, картина должна была бы быть максимально вариабельной: у одного — калейдоскоп пятен, у другого — обрывки звуков, у третьего — бессвязные воспоминания, у четвёртого — ничего. Вместо этого мы видим поразительную феноменологическую инвариантность. Нарратив один и тот же. Структура одна и та же. Даже у людей, впервые слышащих об ОСО, атеистов и материалистов, возникает тот же классический сценарий, который они впоследствии с изумлением опознают в литературе.
Реальность такова, что одно и то же высокоструктурированное, морально преобразующее переживание возникает при: остановке сердца (гипоксия), утоплении (гиперкапния), анафилактическом шоке, операциях с глубокой анестезией и плоской ЭЭГ, падениях и травмах, попытках суицида и даже спонтанно, без всякой угрозы жизни. Общей нейрофизиологической причины нет. А феномен — один.
Это значит, что единый, стабильный, культурно-инвариантный паттерн опыта не зависит от конкретного физиологического механизма. Он запускается самим процессом разотождествления с телом. Самым экономным объяснением становится то, которое материализм отвергает a priori: сознание, высвобождаясь из ограничений мозга, получает доступ к единой реальности.
Скептик вынужден лавировать между объяснениями, применяя то одно, то другое, но не может собрать их в непротиворечивую картину. Он действует не как учёный, а как адепт, охраняющий догму. Именно здесь становится ясно, что спор между скептической и альтернативной моделями — это спор не о количестве допущений, а о системности и объяснительной силе. Бритва Оккама сама по себе не решает спор, потому что каждая сторона понимает экономию по-своему. Более фундаментальный критерий — способность предложить единый принцип, из которого связно следуют все элементы опыта. Принципы науки не запрещают вводить новые сущности, если они необходимы для объяснения наблюдаемых явлений (как это произошло с тёмной материей в космологии). Проблема материализма в случае ОСО не в том, что он вводит много сущностей, а в том, что эти сущности, старые и знакомые, не образуют работающей системы.
Методологическая уязвимость материалистических объяснений становится особенно очевидной в свете эмпирических данных о самом процессе воспоминания ОСО. Как показало исследование Гордеевой, ключевые образные компоненты опыта стабильно воспроизводятся в свободном рассказе, не требуя наводящих вопросов, а их содержание устойчиво сохраняется на протяжении десятилетий (лонгитюдные исследования П. ван Ломмеля не обнаружили затухания или искажения воспоминаний об ОСО). Если бы мозг в момент клинической смерти генерировал лишь хаотичные галлюцинации, обусловленные гипоксией или выбросом нейромедиаторов, то воспоминания о них должны были бы быть фрагментарными, изменчивыми и легко поддаваться внушению. В реальности же мы имеем обратную картину: яркие, устойчивые, спонтанно воспроизводимые нарративы, не зависящие от культурных или религиозных ожиданий. Это ставит материалистическую программу перед необходимостью очередной ad-hoc заплатки: постулировать, что и сама «спонтанность» воспоминаний, и их устойчивость суть иллюзия, созданная всё теми же нейронными процессами — без каких-либо независимых свидетельств в пользу этого допущения.
IV. Заключение: не наука, а идеологическая самозащита
На всём протяжении нашего анализа мы возвращались к метафоре «палочника и ветра». Теперь её можно развернуть до прямого вывода. Исследователь, утверждающий, что палочников не существует, потому что палка могла быть подвинута ветром, не исследует феномен. Он применяет охранительную логику: «Я знаю, чего не может быть, поэтому моё объяснение достаточно». Такой подход противоположен научному методу.
В случае с ОСО мы наблюдаем то же самое. Материалист заранее знает, что сознание после смерти невозможно. Отталкиваясь от этого убеждения, он подбирает любые объяснения, которые позволяют сохранить верность постулату. Эти объяснения не выдерживают проверки связностью. Они работают лишь до тех пор, пока мы рассматриваем элементы опыта изолированно. Как только мы требуем стыковки — а целостность есть неотъемлемая характеристика ОСО — скептическая модель рассыпается.
В итоге мы имеем нечто глубоко иррациональное: люди, считающие себя рационалистами, предпочитают верить в невозможное — в то, что разные болезни каждый раз чудесным образом порождают одну и ту же «галлюцинацию», которая к тому же систематически делает людей нравственно лучше. Это уже не просто вера. Это вера, которая систематически противоречит наблюдаемым данным, но удерживается волевым усилием. Фанатизм, который лишь имитирует научность.
Сказанное не означает, что альтернативная гипотеза автоматически истинна. Это означает лишь, что она заслуживает не меньшего — а в силу большей системности и связности, возможно, и большего права на серьёзное рассмотрение. Наука не была бы наукой, если бы отказывалась исследовать феномены только потому, что они не вписываются в текущую парадигму. Околосмертный опыт — реальность, засвидетельствованная тысячами людей, и его упорное нежелание укладываться в прокрустово ложе редукционизма должно побуждать нас не к отбрасыванию неудобных данных, а к пересмотру самих принципов, на которых строится наше понимание сознания и смерти. Если сознание способно хотя бы на мгновение существовать вне тела, это ставит перед нами вопросы, выходящие далеко за рамки академических дискуссий, — вопросы о том, как мы живём, чего боимся и на что надеемся. Игнорировать их, прикрываясь коллекцией разрозненных и противоречащих друг другу гипотез, — значит изменять самому духу научного поиска.