Десятого декабря 1917 года в залах бывшего великокняжеского дворца на Петровской набережной собралась необычная публика. Рабочие с Лиговки и журналисты, кадетские дамы в потрёпанных мехах набились в зал, где через считаные минуты должен был открыться первый в истории Советской России революционный трибунал.
Подсудимой значилась графиня Софья Владимировна Панина, обвинённая в хищении 93 тысяч казённых рублей. Когда конвой ввёл невысокую женщину с прямой спиной, зал встал и зааплодировал, к немалому конфузу членов трибунала.
А вот и подумайте, читатель, какой приговор вы бы ожидали? Расправа? Каторга или десять лет без права переписки?
Не торопитесь, до этих радостей большевикам ещё надо было дорасти. В декабре семнадцатого они только учились быть властью, и первый их суд закончился так, что американская журналистка Луиза Брайант, сидевшая в зале с блокнотом, потом долго не могла подобрать слов, а газета New York Times и вовсе назвала процесс «судом-фарсом».
Но прежде стоит разобраться, кто такая была эта Панина и за что её, собственно, судили.
Софья Владимировна появилась на свет в 1871 году в Москве и принадлежала к одному из богатейших родов Российской империи. Имений у Паниных хватило бы на целую губернию: подмосковное Марфино, усадьбы в Смоленской и Воронежской землях, дворец в крымской Гаспре.
Отца Софья потеряла во младенчестве, он сгорел от чахотки. Мать оказалась женщиной независимой до скандальности, и свекровь, заподозрив невестку чуть ли не в связях с революционерами, отобрала у неё девочку через суд (спасла положение другая бабушка, бывшая фрейлина, имевшая нужные знакомства при дворе).
Восемнадцати лет от роду Софью выдали за молодого богача Половцова, на венчании присутствовал Александр III собственной персоной. Но семейная жизнь не задалась, супруги скоро разошлись, Софья Владимировна вернула свою графскую фамилию и с тех пор жила одна, без мужа и без детей.
Однако графское состояние жгло ей руки. В 1891 году на пороге паниного особняка появилась скромная учительница Александра Пошехонова: она просила помочь открыть бесплатную кухню для голодающих школьников с Лиговки, самого грязного и опасного района Петербурга.
Панина не просто дала денег, она влюбилась в это дело. За десять лет столовая на полсотни ребятишек обросла кружками, библиотекой, вечерними классами для взрослых, а в 1900–1904 годах графиня вложила четыреста тысяч рублей собственных денег в строительство грандиозного здания на углу Тамбовской улицы, по проекту архитектора Юлия Бенуа (да, из знаменитой семьи Бенуа).
Зрительный зал на тысячу кресел, заказанных в Швеции, башенка с телескопом для наблюдения за звёздами (первая общедоступная обсерватория в стране!), бесплатная кухня с никелированным кубом-самоваром посреди столовой, юридический кабинет и ремесленные мастерские. Панина в мемуарах вспоминала:
«По вечерам дом гудел, как улей. Учеников собиралось до тысячи человек, и не было такого закоулка, в котором не занималась бы какая-нибудь группа».
В Народном доме графиня установила три железных запрета: никакого спиртного, никаких карт и никакой политической агитации (последнюю она считала «бесчестной по отношению к непросвещённому народу»).
На третьем запрете однажды споткнулся будущий глава Временного правительства. Да-да, Александр Фёдорович Керенский одно время подвизался в бесплатной юридической консультации при Народном доме, но Панина указала ему на дверь, когда обнаружила, что он ведёт среди посетителей революционную пропаганду (мне, признаться, эта деталь доставляет особое удовольствие).
Вот такая дама оказалась в 1917 году на скамье подсудимых. А произошло всё так.
В мае семнадцатого Панину приняли в центральный комитет кадетов, а с августа ей доверили пост замминистра просвещения во Временном правительстве.
Когда большевики взяли власть, графиня сама повела делегацию к борту «Авроры» с просьбой не обстреливать Зимний дворец, но красногвардейцы у набережной развернули её назад. Тогда Панина избрала другой способ сопротивления. Секретной запиской от 15 ноября она велела экзекутору Дьякову изъять из кассы министерства все наличные средства, 92 802 рубля, и перевести их на счета двух чиновников, которые должны были сохранить эти деньги для Учредительного собрания. Большевистские комиссары, придя принимать дела, нашли пустой сейф.
На допросе в Смольном двадцать восьмого ноября графиня держалась невозмутимо.
— Куда вы приказали отправить деньги? - следователь постукивал карандашом по столу.
Панина чуть приподняла подбородок.
— Сочту своей обязанностью представить отчёт единственно Учредительному собранию как единственной законной власти. От всяких разъяснений комиссарам я отказываюсь.
Её арестовали в тот же вечер, на квартире, где шло заседание кадетского ЦК. В комнате, между прочим, находились Кокошкин и Шингарёв, которых арестовали вместе с нею, а через полтора месяца обоих жестоко убили матросы прямо в Мариинской тюремной больнице. Панину такая судьба миновала, но тогда она этого ещё не знала.
За решёткой графиня сделала неожиданное открытие: добрая половина арестанток оказались знакомыми с Лиговки.
«Каждый день в окошечке моей камеры стали появляться всё новые Нюши, Ксюты, Груши и Мани, которые знали меня по Народному дому, а теперь всячески старались мне скрасить жизнь», — писала она много лет спустя.
Женщины натирали казённую посуду до зеркального блеска и мыли пол в графининой камере с таким рвением, словно это был кабинет директрисы. Уж вы мне поверьте, читатель, такого обращения ни одна политическая заключённая в России ни до, ни после не удостаивалась.
А рабочие Александро-Невской части тем временем писали в Совет народных комиссаров петицию, которую подписали несколько сотен человек, в том числе и большевики: «Мы испытали на себе и детях своих пользу учреждений, основанных графиней Паниной, а потому взываем: "Отдайте нам нашего друга"».
Вернёмся в зал суда.
Председательствовал в тот день Иван Павлович Жуков, фабричный рабочий, вступивший в партию ещё в 1909-м. Прежде чем перейти к делу, он произнёс небольшую речь, в которой ссылался на французские революционные суды 1793 года и обещал, что «невиновные перед волей революционного народа найдут в революционном трибунале наиболее надёжного защитника». Зал выслушал это обещание с заметным недоверием.
Графиню спросили, считает ли она себя виновной, и Панина ответила отрицательно. Секретарь зачитал обвинительное заключение: «преступный саботаж», «расхищение народного достояния». Ни одного желающего выступить обвинителем в зале не нашлось (что при такой аудитории было вполне объяснимо). Зато защитник нашёлся тут же: директор гимназии Гуревич стал расхваливать заслуги подсудимой. А потом из зала поднялся рабочий Иванов, бывший ученик Народного дома.
— Я сам был неграмотным, тёмным человеком, - он говорил тихо, и зал притих. - У неё в Народном доме, у неё в школе я обучился грамоте. На её лекциях я увидел свет. Такая женщина не может быть врагом народа.
Иванов шагнул к скамье, где сидела графиня, низко поклонился и выдохнул: «Благодарю вас». По залу прокатились аплодисменты.
Рабочий завода «Парвиайнен» Наумов попытался вернуть собрание к революционной повестке.
— Суд был прав, когда привлёк гражданку Панину, - он повысил голос, перекрикивая гул. - Если на пути нашем стоит благородная личность, нам очень жаль, но хуже для неё.
Зал слушал его без особого энтузиазма. Как потом записала Панина, «суд надо мной превратился в мой триумф».
Члены трибунала вышли совещаться. Когда Жуков вернулся с листком в руке, зал замер.
А приговор оказался таков: трибунал признал Панину виновной в противодействии новой власти, но, учитывая её прежнюю просветительную работу, ограничился «общественным порицанием». Графиню велено было держать под стражей, пока она не вернёт казённые деньги.
Общественное порицание! За 93 тысячи рублей! Вот и судите сами, читатель, насколько «кровожадными» были большевики в первые недели у власти.
Девятнадцатого декабря друзья Паниной собрали нужную сумму по подписке, и графиню отпустили. Записки Паниной сохранили одну прелестную деталь: в канун Рождества, ещё сидя в тюрьме, она пообещала заключённым провести для них вечер-лекцию. Когда трибунал её освободил, тюремщики огорчились, мол, а как же обещанный вечер? Софья Владимировна сдержала слово, вернулась в тюрьму уже свободной женщиной и прочитала лекцию для арестантов (история совершенно невероятная, но документально подтверждённая).
Надо сказать, что Панина была далеко не единственной, кого пожалел молодой революционный трибунал.
В январе 1918 года тем же судом слушалось дело одного из лидеров черносотенцев, депутата Государственной думы Пуришкевича, который создал подпольную монархическую организацию.
Приговор? Четыре года принудительных работ условно. Как отметил историк И. Пыхалов, «получив свободу, благодарный Пуришкевич немедленно бежал к белым на Юг. Так же поступила и графиня Панина».
И действительно, в начале 1918 года Софья Владимировна уехала из Петрограда. Путь её лежал на юг, к войскам Добровольческой армии. По семейному преданию, графиня везла с собой фамильные драгоценности, рассчитывая передать их Деникину на нужды белого движения, но в дороге её обобрали до нитки.
К 1920 году Панина осела в Праге и с привычной энергией взялась за устройство жизни русских эмигрантов. Когда Чехословакию проглотил Третий рейх, она уехала за океан, а в годы Второй мировой наладила переправку гуманитарных грузов для советских солдат, попавших в плен, через финские лагеря. Панина окончила свои дни в Америке в 1956-м, так и не увидев больше ни Лиговки, ни своего Народного дома.
Здание Народного дома на углу Тамбовской и Прилукской стоит до сих пор. За сто двадцать с лишним лет ему ни разу не потребовался капитальный ремонт. С 2011 года здесь работает Санкт-Петербургский драматический театр, и носит он имя своей основательницы. Бенуа строил на совесть, да и графиня вкладывала на совесть. Вот только сама она туда больше так и не вернулась.