Дорога кончилась внезапно — просто рассыпалась в труху, будто и не было здесь никогда асфальта. Дальше вела только тропа, заросшая спорышом и дикой мятой. Девушка остановилась перевести дух и огляделась.
Заброшенная деревня доживала свой век тихо и красиво. Покосившиеся избы вросли в землю, словно старухи, задремавшие на завалинке. Крапива стояла в человеческий рост, а сквозь провалившиеся крыши тянулись к небу молодые берёзки — тонкие, светлые, как свечи в заброшенном храме. Пахло прелью, мёдом и чем-то пряным, неуловимым. Тишина стояла такая глубокая, что звон комара над ухом казался событием. И только один дом, последний, ещё держался прямо — с чистыми окнами и струйкой дыма над печной трубой.
Там и жила та, кого девушка искала.
Старая ведьма сидела на лавке у крыльца и перебирала сухие соцветия в холщовом мешочке. Пальцы у неё были коричневые, узловатые, как корневища, но двигались споро и ловко. Она подняла глаза на гостью — светлые, выцветшие, но цепкие — и усмехнулась в уголках губ.
— Косметолог, значит, — произнесла она вместо приветствия. — А пришла к бабке в глухомань. Видать, совсем припекло.
Девушка вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Она привыкла, что в деревнях странные люди попадаются, но эта… эта будто мысли читала.
— Припекло, — призналась она севшим голосом. — Я всё перепробовала. У меня целая полка кремов, сывороток, энзимных пудр. От французских до корейских. А лицо всё равно… сами видите.
Она стянула с головы платок. Кожа действительно была проблемной: красноватые пятна на скулах, мелкое шелушение у крыльев носа, воспалённые участки вдоль нижней челюсти — классическая картина реактивной, измученной уходом кожи.
Ведьма посмотрела внимательно, без брезгливости, даже с каким-то сочувствием. Потом вздохнула и поманила девушку за собой в дом.
Внутри пахло сушёными травами, печным дымом и воском. Под потолком висели пучки — одни совсем сухие, другие ещё отдавали зеленью. На большом деревянном столе, потемневшем от времени, стояли глиняные плошки, а в углу тихо булькал отвар в чугунке.
— Твои энзимные пудры — штука хитрая, я не спорю, — заговорила старуха, доставая чистую холстину. — Они мёртвую кожицу с лица снимают ловко. Фермент работает, как ключик к замочку. Только вот беда — они лечат, да не то. А тебе нужно не сдирать, а успокаивать. Кожа у тебя не грязная, не запущенная. Она уставшая. Испуганная. Ей не пилинг нужен, а покой и ласка.
Она взяла в руки глиняный горшочек с золотисто-зелёными головками.
— Вот, гляди. Это ромашка. Не та, что в аптечных пакетиках пыльная, а полевая, в правильное время собранная. И календула — видишь, лепестки оранжевые, как маленькие солнышки. Запомни: если кожа ноет, чешется, краснеет — только они. Завари, дай настояться под полотенцем, умойся утром и вечером. Месяц так попробуй — и пятна сойдут, воспаления стихнут.
Она повернулась к другому пучку — серебристо-зелёному, с резким, горьковатым запахом.
— Шалфей. С чередой пополам. Это если вдруг блеск жирный появится или прыщики по подбородку пойдут. Он поры сужает, сало убирает, но не сушит насмерть, как твои аптечные настойки на спирту. Кожа дышать будет.
Девушка слушала, затаив дыхание. Ведьма перебирала травы, и каждая ложилась на стол с тихим шорохом, как страница старой книги.
— Липовый цвет, — продолжала старуха, показывая светлые, почти прозрачные соцветия. — Это если стягивает лицо после умывания, если кажется, что кожа сейчас треснет. Увлажняет, смягчает, бархатной делает. А вот это, — она взяла пучок с мелкими жёлтыми цветочками и листочками мяты, — зверобой и мята. Для цвета лица. Если серость напала, если устала — они кровь разгоняют, румянец возвращают.
Ведьма сгребла всё в одну большую холщовую торбу, завязала узлом и сунула девушке в руки.
— Как готовить: столовая ложка на стакан кипятка, полчаса подождать, через марлю процедить — и умывайся. Храни в холодке, не дольше суток. Каждый день свежее заваривай. И запомни главное, — она подняла палец, — травы твою кожу не обдерут до скрипа, как твои пудры и скрабы. Они не омолаживают в одночасье, они лечат. Тихо, нежно, изнутри. Ты кожу корми, а не дери. Поняла?
Девушка прижала торбу к груди. В ней что-то дрогнуло — то ли благодарность, то ли давно забытое чувство, что мир устроен проще, чем ей казалось.
— А вы… вы правда ведьма? — спросила она, задержавшись на пороге.
Старуха расхохоталась — сухо, отрывисто.
— Ведьма, деточка, это просто баба, которая знает, какая трава от чего помогает. Никакой магии. Одна ботаника.
Она проводила гостью до тропы и долго стояла, глядя вслед. Заброшенная деревня безмолвствовала вокруг — только шмели гудели в зарослях иван-чая да ветер шевелил седые метёлки полыни. А где-то вдали, за лесом, девушка уже выходила на асфальт, сжимая в руках холщовую торбу с пахучим летним снадобьем. И впервые за долгое время ей нестерпимо хотелось скорее умыться.