— Опять топает! — Нина Сергеевна ткнула пальцем в потолок. — Слышишь? Вот она, твоя Лиза! Полночь на дворе, а она там скачет как молодая кобыла!
Витя не поднял головы от газеты.
— Ну топает. Живёт человек.
— Живёт! — Нина Сергеевна схватила швабру, стукнула черенком в потолок. Раз. Другой. — Вот так она живёт! А мы тут спи как хочешь!
Сверху что-то упало. Потом тишина.
— Услышала, — сказал Витя.
— Услышала она. — Нина поставила швабру, уселась на табурет. — Третью ночь уже. Третью! Вчера до двух часов. Позавчера — вообще в три что-то двигала. Ты мне объясни — что она там двигает в три ночи?
— Мебель, наверное.
— Мебель! — Нина всплеснула руками. — Умник нашёлся. Мебель в три ночи двигают только те, у кого совести нет. Я завтра пойду к ней. Лично.
— Не ходи.
— Это почему ещё?
— Потому что скандал устроишь, — Витя перевернул страницу, — а потом месяц дуться будете в лифте.
— Я?! Это я скандал устрою?! — Нина встала, снова взяла швабру. — Нет, Витя. Это она скандал устроила. Своими ногами. Своей мебелью. Своей музыкой — ты слышал вчера? Музыка у неё!
— Слышал.
— И что?
— Ничего. Негромко было.
Нина посмотрела на мужа долгим взглядом. Таким, каким смотрят на человека, которому уже не объяснишь.
— Негромко. Значит, тебе нормально. — Она поставила швабру к стене. — Ладно. Значит, я одна тут не сплю. Одна хожу как зомби на работу. Одна с мешками под глазами. А тебе — негромко.
— Нин, ну она молодая девчонка, живёт одна...
— Молодая! — Нина резко повернулась. — Молодая — это не справка. У меня тоже внуки есть, мне тоже охота поскакать. Но я же не скачу. Потому что — воспитание. Потому что — уважение к людям. А она, значит, может?
Сверху снова что-то загрохотало. Протяжно, с переливом — будто двигали тяжёлый стул по паркету.
Нина Сергеевна закрыла глаза.
— Слышишь?
— Слышу.
— И?
Витя сложил газету. Встал. Молча взял швабру и три раза ткнул в потолок.
Нина посмотрела на него почти с нежностью.
— Вот. Хоть что-то.
Сверху снова тихо. Потом — осторожные шаги. Потом совсем тихо.
— Знаешь что, — сказала Нина, укладываясь, — завтра всё равно пойду. Познакомлюсь. По-человечески. Скажу — давай договоримся. После одиннадцати — тишина. Просто по-человечески.
— Угу, — сказал Витя.
— Что — угу?
— По-человечески — это хорошо.
Нина натянула одеяло. Полежала молча.
— Молодая она, говоришь.
— Ну, лет двадцать пять, наверное.
— Двадцать пять, — повторила Нина задумчиво. — А живёт одна. Ни мужа, ни... никого. Я ни разу не видела, чтоб к ней кто приходил.
— Ты следишь что ли?
— Я — наблюдаю. Это разные вещи. — Нина помолчала. — Странная она какая-то. Здоровается — и сразу в сторону. Будто стесняется. Или боится.
— Боится соседей — нормальная реакция, — буркнул Витя.
— Тебя бы не бояться. Ты как глянешь — любой испугается. — Нина закрыла глаза. — Завтра пойду. По-человечески.
Она уснула быстро. А Витя ещё лежал, смотрел в потолок. Сверху — тишина. Только изредка — лёгкие шаги. Туда. Обратно. Как будто кто-то не может лечь.
Утром Нина Сергеевна надела халат получше — не парадный, но и не тот застиранный, в котором картошку чистит — и поднялась на пятый этаж.
Позвонила.
Тишина. Потом за дверью — осторожные шаги. Долгая пауза. Будто там смотрят в глазок и решают.
Дверь открылась на цепочку.
Из щели смотрело бледное лицо. Тёмные круги под глазами. Волосы наспех собраны. На плече — старый махровый халат, явно с чужого плеча — огромный, до колен.
— Здравствуйте, — сказала Лиза. Тихо. Почти шёпотом.
— Здравствуй, — Нина оглядела её через щель. — Я снизу. Четвёртый этаж. Нина Сергеевна.
— Я знаю.
— Знаешь. Хорошо. — Нина помолчала. — Поговорить надо.
Пауза. Цепочка звякнула — и дверь открылась.
Нина шагнула в прихожую и остановилась.
Квартира была почти пустая. Не так, как бывает у молодых — без лишнего, стильно. А по-другому. По-настоящему пусто. Никаких картин. Никаких полок. У стены — матрас прямо на полу, застеленный казённым пледом. В углу — картонные коробки, часть из них даже не распакована. На подоконнике — кружка и пачка печенья.
Лиза стояла посреди этого и смотрела на Нину. Ждала.
— Ты давно въехала? — спросила Нина, хотя уже знала ответ — три недели назад.
— Три недели.
— И всё вот так?
Лиза чуть дёрнула плечом.
— Я пока не обустроилась.
— Вижу. — Нина помолчала. Про ночной грохот говорить расхотелось как-то само собой. — Есть будешь? Я пирог с капустой испекла.
Лиза моргнула.
— Я... не надо беспокоиться.
— Это не беспокойство. Пирог лишний просто. Идёшь?
За столом Лиза ела молча. Аккуратно, маленькими кусочками — так едят люди, которые давно отвыкли от чужой еды. Нина налила чай, поставила варенье, сама села напротив.
Витя деликатно ушёл на балкон с газетой.
— Ты откуда приехала? — спросила Нина.
— Из Саратова.
— Работа?
— Да.
— Одна совсем?
Лиза подняла взгляд. Чуть прищурилась — будто проверяла, зачем спрашивают.
— Одна.
Нина взяла кружку, подождала.
— Родители там остались?
— Мама. — Лиза опустила взгляд на тарелку. — Мы не общаемся.
— Поругались?
— Нет. — Пауза. — Просто так получилось.
Нина не стала тянуть дальше. Переложила Лизе ещё кусок пирога — та не отказалась, и это уже что-то говорило.
— Слушай, — сказала Нина, — ты ночью что делаешь? Я без претензий, правда. Просто интересно. Грохочет там у тебя, двигается что-то...
Лиза медленно подняла голову.
— Я не сплю, — сказала она просто. — Совсем почти. Хожу. Переставляю вещи. Это... помогает как-то.
— Не спишь сколько?
— С переезда. Три недели.
Нина поставила кружку.
— Три недели не спишь?
— Сплю. Часа по три. По два иногда.
— Господи. — Нина посмотрела на неё. На круги под глазами. На руки, которые держали кружку чуть крепче, чем нужно. — И что, врача не...
— Не надо врача, — быстро сказала Лиза. — Всё нормально. Это пройдёт.
— Три недели — и пройдёт?
— Пройдёт.
Нина помолчала. Потом встала, убрала тарелки, вытерла стол — и всё это время думала.
— Ты работаешь откуда?
— Из дома. Дизайнер.
— Значит, из квартиры почти не выходишь?
Лиза пожала плечом.
— Продукты покупаю.
— И всё?
— И всё.
Нина повернулась к ней.
— Слушай, а подруги здесь есть? Знакомые?
— Нет пока.
— Пока, — повторила Нина. — Три недели — это уже не пока. Три недели одна в пустой квартире, без сна, без людей — это, девочка моя, называется по-другому.
Лиза отодвинула кружку.
— Я справляюсь.
— Вижу, как справляешься. — Нина снова села. — У тебя хоть стул есть нормальный? Я видела — матрас на полу.
— Есть табуретка.
— Табуретка. — Нина потёрла переносицу. — Значит так. У меня на балконе стоит раскладное кресло. Витиного отца, царство ему небесное. Витя всё равно его не трогает. Заберёшь.
— Не надо...
— Надо. — Нина встала. — И приходи завтра обедать. У меня борщ будет.
Лиза посмотрела на неё долгим взглядом. Что-то в нём дрогнуло — еле заметно, как огонёк на сквозняке.
— Зачем вы так?
— Как — так?
— Ну... вы же из-за шума пришли. А теперь кресло, борщ...
— Пришла из-за шума, — согласилась Нина. — А оказалось — не за этим.
Борщ на следующий день Лиза не пришла есть.
Нина подождала до двух. Потом до трёх. Витя уже дважды заходил на кухню, смотрел на кастрюлю, молчал — умный мужик, лишнего не говорил.
В четыре Нина поднялась на пятый.
Позвонила. Тишина. Позвонила ещё раз — длиннее. За дверью ни звука. Нина постояла, потом постучала костяшками.
— Лиза. Это Нина Сергеевна. Открой.
Долгая пауза. Потом шаги — медленные, тяжёлые совсем не по-молодому.
Дверь открылась без цепочки на этот раз.
Лиза стояла в том же огромном халате. Глаза красные. Не от слёз — от усталости такой, когда слёз уже нет.
— Я забыла, — сказала она.
— Вижу. — Нина вошла, не спрашивая. — Ты вообще сегодня ела?
Лиза посмотрела куда-то в сторону.
— Печенье было.
— Печенье. — Нина прошла на кухню, открыла холодильник. Внутри — пакет кефира, одно яйцо и пустая полка с кольцом от банки. — Лиза.
— Что?
— Когда ты последний раз нормально ела?
Молчание.
— Вчера у меня, — сказала Нина сама. — Пирог. Правильно?
Лиза опустилась на табуретку. Обхватила колени руками.
— Я собиралась в магазин. Просто не вышла.
— Почему?
Долгая пауза. За окном гудела улица. Где-то во дворе кричали дети.
— Не смогла, — сказала Лиза наконец. Тихо. — Оделась, взяла сумку. Встала у двери. И — не смогла открыть. Простояла там минут двадцать и вернулась.
Нина медленно закрыла холодильник. Повернулась.
— Это у тебя давно?
— С переезда. — Лиза не смотрела на неё. — Дома, в Саратове, тоже было. Но там хоть магазин через двор, я знала каждый угол. А здесь — всё чужое. Выхожу и сразу как будто... — Она замолчала.
— Как будто что?
— Как будто меня нет, — сказала Лиза. — Город огромный, люди идут мимо, и никто не знает, что я вообще существую. И мне от этого — вот тут. — Она прижала руку к середине груди, замолчала, убрала руку. — Глупость, да?
— Не глупость, — сказала Нина.
Она взяла со стола пачку печенья, убрала в шкаф — просто чтобы руки были заняты.
— А мама знает, что ты так живёшь?
Лиза усмехнулась. Невесело.
— Мама считает, что я уехала назло ей. Что я строю из себя самостоятельную. Что через месяц приползу обратно.
— А ты?
— А я не приползу. — В голосе впервые появилось что-то твёрдое. — Что бы ни было — не приползу. Там было... — Она запнулась. — Там было плохо. По-другому. Не так, как здесь, но хуже.
Нина села на вторую табуретку. Колено к колену почти.
— Она тебя обижала?
Лиза долго молчала.
— Она меня любила, — сказала она наконец. — По-своему. Так, что дышать было нечем. Каждый шаг — её. Каждое решение — её. Я в двадцать пять лет не умела сама выбрать, какой йогурт купить, потому что мама знала лучше. — Пауза. — Я сюда ехала и думала — вот, свобода. А оказалось, что я не умею ею пользоваться. Совсем.
Нина смотрела на неё. На эту девочку в огромном халате, на пустые полки, на матрас на полу.
— Значит, научишься, — сказала она.
— Легко говорить.
— Нелегко. — Нина встала. — Но борщ есть легко. Пошли.
— Нина Сергеевна...
— Не спорь с пожилым человеком. — Нина взяла её за руку — просто, по-деловому, как берут детей, которые упираются у порога. — Обуйся. Спустимся.
Лиза посмотрела на их руки. Потом на дверь.
— А если опять не смогу выйти?
— Я рядом буду. — Нина не отпустила. — Выйдешь.
Лиза встала. Нашла тапочки. Надела. Они вместе подошли к двери — и Нина чуть сжала её руку, не сильно, просто дала почувствовать.
Лиза взялась за ручку. Потянула.
Дверь открылась.
За столом Лиза съела две тарелки борща. Молча, не поднимая глаз. Витя сидел напротив, читал газету, иногда подвигал к ней хлеб — как будто так и надо, как будто каждый день.
Потом Нина налила чай.
— Значит так, — сказала она, — завтра в десять идём в магазин. Вместе. Я всё равно за картошкой собиралась.
Лиза подняла взгляд.
— Вы не обязаны.
— Я знаю, — сказала Нина. — Обязанных у нас тут нет. Просто иду в магазин, ты идёшь со мной. Всё.
Витя перевернул страницу. Не встрял. Умный мужик.
— И ещё, — продолжила Нина, — кресло сегодня занесём. И старый торшер у меня есть — Витя, торшер же на балконе стоит?
— Стоит.
— Вот. Заберёшь. Не дело — в пустоте жить.
Лиза смотрела на неё. Что-то в лице менялось медленно, почти незаметно — как меняется небо перед рассветом, когда темнота ещё есть, но уже не та.
— Почему вы это делаете? — спросила она снова. Не как вчера — с подозрением. Теперь иначе. Просто хотела понять.
Нина подумала.
— У меня дочь есть, — сказала она. — В Екатеринбурге. Звонит раз в неделю, если не забудет. — Пауза. — Я иногда думаю — вот она там. Одна в чужом городе когда приехала. И хорошо, если нашёлся кто-то, кто борщом накормил.
Лиза опустила взгляд на кружку.
— Нашёлся?
— Не знаю, — честно сказала Нина. — Она не рассказывала.
Помолчали. За окном темнело. Витя тихонько встал, унёс свою кружку, прикрыл за собой дверь — деликатный всё-таки человек.
— Нина Сергеевна, — сказала Лиза.
— Ну.
— Я постараюсь ночью не греметь.
Нина махнула рукой.
— Гремишь — стукну шваброй. Ты уже знаешь.
Лиза вдруг улыбнулась. Впервые за всё время — неловко, будто вспоминала, как это делается.
— Знаю.
Нина встала, убрала со стола. Потом остановилась у окна, поправила занавеску.
— Завтра в десять, — сказала она. — Не проспи.
— Не просплю.
— Вот и хорошо.
Лиза ушла к себе уже в девятом часу. Нина слышала, как наверху тихо закрылась дверь. Потом — шаги. Но другие. Не те ночные, тревожные, туда-обратно. Просто прошла по комнате — и легла.
В эту ночь швабра так и простояла у стены.