- Галина Анатольевна, я не видела никаких денег, - ответила сноха, не отрываясь от телефона.
- Они лежали здесь, на кухонном столе, семь тысяч рублей, на оплату коммунальных услуг, квитанции тут, а денег нет! - кричала свекровь.
- Я не брала ваших денег! Может вы специально хотите меня в краже обвинить, чтобы выгнать из своей квартиры, вы же только об этом и мечтаете! - прокричала Дарья.
– Я тебя не выгоняю, я всего лишь спросила про деньги! – Галина Анатольевна схватилась за сердце, её лицо побледнело. – Семь тысяч, они же с пенсии! Мне за свет и газ платить послезавтра, отключат ведь всё к чертям!
Дарья наконец оторвалась от телефона и швырнула его на стол:
– Ах, с пенсии? С той самой, которую вы неделю назад в ларьке «Русское лото» на билетики спустили? Мне Антон рассказывал! Вы на три тысячи билетов накупили, мечтали джекпот сорвать! Может, там ваши семь тысяч и ищите?
– Не смей меня попрекать! Я старый человек, имею право на маленькие радости! Антоша мне сам разрешил билетики покупать, он понимает, что матери нужно хоть какое-то утешение, раз уж невестка слова доброго не скажет! И не три тысячи, а полторы!
В кухню вошёл Антон, уставший после ночной смены, с красными от недосыпа глазами. Положил ключи на тумбочку, тяжело вздохнул:
– Что опять за крики? Я только с работы, дайте поесть спокойно.
– Сынок! – свекровь театрально всплеснула руками. – Она меня воровкой выставляет! Сама деньги со стола убрала, а теперь говорит, что я их на билеты потратила! А я специально утром на почту ходила, пенсию получала, потом за квитанциями очередь отстояла, деньги ровно отсчитала и на стол положила! Чтоб ты проверил и сам оплатил по дороге!
– Я ничего не убирала! – взвизгнула Дарья. – Вы на меня уже всех собак вешаете – и посуду я плохо мою, и готовлю невкусно, и за ребёнком не слежу, теперь ещё и воровка! Антон, она с самого утра меня пилит, я больше так не могу! Каждый день как на пороховой бочке!
Антон сел за стол, обхватил голову руками. Этот разговор повторялся с пугающей регулярностью, менялись только декорации и суммы.
– Мам, ты точно помнишь, куда деньги положила? Может, переложила куда-то? В карман халата, под салфетку, в ящик с приборами? Давай спокойно посмотрим, не начинай с обвинений!
– Я в своём уме пока что! – отрезала Галина Анатольевна. – Вот здесь лежали! Я ещё сверху солонкой придавила, чтоб не сдуло сквозняком! Солонка на месте, а денег нет! – она с грохотом подвинула стеклянную солонку к сыну. – И в комнату свою я не выходила, всё время на кухне была! Кроме Дашки сюда никто не заглядывал!
На шум из комнаты выглянул пятилетний Павлик с плюшевым зайцем в руках. Заспанный, в пижаме со слониками, он испуганно переводил взгляд с бабушки на маму.
– Мам, а вы чего ругаетесь? У нас праздник, что ли? – тихо спросил он, прижимая зайца к груди.
– Иди к себе, солнышко, – процедила Дарья, не оборачиваясь. – Взрослые разговаривают. Закрой дверь!
Павлик попятился, но дверь закрыл неплотно – в щёлку продолжал наблюдать за происходящим.
– Даша, а где твои новые туфли? – вдруг спросил Антон, глядя в угол прихожей.
– Какие ещё туфли? Ты о чём вообще? Мы о деньгах говорим!
– Те самые, красные замшевые, что ты вчера весь вечер на «Вайлдберриз» выбирала и говорила, мол, зарплаты не хватило, завтра у подруги перехватишь до получки. А сегодня новая коробка в прихожей стоит. Я сразу не сообразил спросонья.
Повисла тишина. Галина Анатольевна медленно подошла к прихожей, заглянула. Вернулась, держа в руках картонную коробку с красными лодочками на каблуке.
– Это что? – её голос стал неприятно тихим, звенящим от напряжения. – Дарья, это что такое?
Даша покраснела, потом побледнела. Дёрнула плечом:
– Какая вам разница? Деньги не ваши! Мне мама ещё месяц назад три тысячи на день рождения подарила, я откладывала! А остальное... я у Ленки заняла, одноклассницы! И вообще, я работаю, между прочим, имею право себя порадовать! Вы что, будете теперь каждую мою покупку проверять?
– Мама тебе подарила три тысячи месяц назад, – Антон говорил медленно, с каким-то жутким спокойствием. – И я видел твой телефон, ты их сразу на косметику спустила, ещё хвасталась, какой набор теней урвала со скидкой. У Ленки ты позавчера сама жаловалась в мессенджере, что до зарплаты ни копейки и самой бы кто перехватил десяточку. Я случайно увидел переписку, ты телефон на столе забыла, а там уведомления сыпались. Так сколько стоят туфли? Семь тысяч, да? Ровно семь?
Галина Анатольевна медленно опустилась на табурет, прижимая коробку с туфлями к груди, словно это была не обувь, а вещественное доказательство преступления. Губы её задрожали, по щекам покатились слёзы – не театральные, а самые настоящие, горькие стариковские слёзы.
– Господи, за что мне это? Я к ней со всей душой, живите, говорю, квартира большая, места всем хватит. Готовлю на всех, с Павлушей сижу, когда она по своим фитнесам бегает. А она... Она у меня со стола последние деньги тащит, как рыночная воровка! И ведь даже не сознается, врёт в глаза, не краснея!
– Да пошли вы! – выкрикнула Дарья, окончательно теряя контроль. Глаза у неё стали злыми и колючими. – «Со всей душой»! Да вы мне ни дня спокойно не давали, каждую минуту контролировали – что ем, что ношу, как с ребёнком разговариваю, как полы мою! Вы меня всю по кусочкам разобрали, уничтожили! Я уже сама не своя! А Антон? Что Антон? Он мамину сторону всегда держит! Я одна против вас двоих!
– Неправда, – глухо сказал Антон. – Я никогда не становился ни на чью сторону. Я просил только одного: не ссорьтесь. Я работаю как проклятый, чтоб у всех всё было, а вы меня с работы встречаете криком. Каждый божий день криком.
Он встал, медленно подошёл к двери, распахнул её. В коридор испуганно отшатнулся Павлик, продолжавший сжимать плюшевого зайца. По его щекам текли беззвучные слёзы, но он молчал, только испуганно таращился на взрослых.
– Паша, иди сюда, – Антон взял сына на руки, прижал к себе. Ребёнок уткнулся мокрым носом в отцовское плечо и тихо-тихо заплакал.
– Папа, а вы теперь разведётесь? Как у Костика в садике родители развелись? И меня будут на выходные забирать? Я не хочу на выходные, я хочу всегда...
В кухне стало тихо. Дарья закрыла лицо руками. Галина Анатольевна, не выпуская коробку с туфлями, смотрела на внука, и нижняя губа у неё тряслась. Антон покачивал сына и осторожно гладил его по голове.
– Мам, – тихо сказал он. – Ты эти деньги найди всё-таки. Посмотри в халате, в карманах. Пожалуйста.
Галина Анатольевна машинально полезла в карман домашнего халата и замерла. Медленно вытащила сложенные пополам купюры – три по две тысячи и одну тысячную. Те самые семь тысяч. Ровно семь.
– Господи боже мой... – выдохнула она и заплакала, теперь уже совсем по-другому, тихо и обречённо. – Я же сама... Сама переложила. Когда квитанции заполняла, они мне мешали на столе, я их машинально в карман сунула... Старая дура...
Она посмотрела на Дарью, закрывающую лицо руками. На сына с плачущим внуком на руках. На коробку с красными туфлями – невесть какими путями купленными, скорее всего и правда на отложенные деньги.
– Даша... Дашенька... – голос свекрови дрогнул. – Прости меня. Прости, ради бога. Старая я стала, всё забываю, а на тебя накричала, обвинила... Хотя туфли-то всё равно на какие шиши?..
Дарья не ответила. Встала, достала из шкафчика свою сумочку, вытащила кошелёк и швырнула на стол. Из кошелька выпали мятые сотенные купюры и несколько монет.
– Вот всё, что есть. Зарплата через три дня. Заняла у девчонок на работе по тысяче, скинулись они на меня, бедную. Не воровала я ваши деньги! Просто подобрала шальную мысль, когда увидела их на столе – никто ведь не хватится, подумала. Но не взяла! Поборола соблазн! А туфли... Да, купила, на занятые. Потому что у меня кроме кроссовок за две тысячи с прошлогодней распродажи вообще обуви приличной нет. А мне на работу ходить, между прочим, в офис, на люди, а не на завалинке сидеть. И на фитнес я не бегаю, как вы выражаетесь, а хожу в бесплатную секцию при поликлинике два раза в неделю по направлению врача, у меня спина после родов болит, если помните!
Она тоже заплакала – громко, навзрыд, как плачут отчаявшиеся, загнанные в угол люди:
– Я так больше не могу! Антон, давай разъезжаться! Я не хочу, чтобы Пашка рос в этом дурдоме! Давай снимем квартиру, хоть комнату в общежитии! Я устала быть чужой в доме, где живу уже шесть лет! Шесть лет, Антон! И каждый день как на минном поле!
Антон передал зареванного Павлика матери, подошёл к жене, обнял.
– Никто никуда не поедет, – сказал он тихо, но очень твёрдо. – И разъезжаться мы не будем. И комнату снимать не будем. А будем думать, как нам дальше жить. Всем вместе. Мам, отнеси Пашку в комнату, успокой его. А мы с Дашей поговорим. Серьёзно поговорим. Впервые за много лет.
Галина Анатольевна, всхлипывая, взяла внука за руку и повела в детскую. У двери обернулась:
– Даш, а туфли-то и вправду красивые... И цвет какой благородный...
Всё решилось само собой, через месяц свекровь окочурилась.