Хочу передать привет всем скептикам.
Особенно тем, кто всю жизнь истово верит: если явление нельзя измерить сантиметром, километром, градусом и занести в полевой журнал и отправить в Лондонское королевское общество — его попросту не существует. К этой почтенной категории до недавнего времени принадлежал и я, Генри Мортон, геолог-натуралист, отличник, выпускник Кембриджа, автор одиннадцати статей по магматическим породам, а также человек, который трижды ночевал в глухом лесу, дважды почти утонул в болоте и ни разу не видел ничего, что нельзя было бы объяснить традиционным логическим путем.
До этого случая я искренне считал, что обладаю иммунитетом к любому виду чудесного и невероятного, что моя научная подготовка — надёжная прививка от любой чепухи и мистики, которая порой встречается у людей в труднодоступных для человеческого прогресса местах. Так же я ни секунды не сомневался - местные истории о хозяевах лесов, болотных огнях и говорящих камнях — это просто способ увлекательно провести вечер у костра, и не более того. Я вежливо улыбался, кивал, иногда даже делал вид, что мне все это очень интересно, но в глубине души посмеивался над этими историями.
Сейчас, когда все уже позади, и я сижу в своем удобном кресле дома, в Норидже, и слышу знакомый звук дождя, стучащего по водосточной трубе, я вынужден признать: насмешка теперь неуместна. Жизнь и судьба обладают удивительным чувством юмора, но оно, к сожалению, иногда бывает очень безжалостным и буквальным. Случившееся со мной на Филиппинских островах полностью разрушило мою уверенность в очевидности и логичности этого мира, и разделило мою жизнь на до и после, как геологический молоток рассекает на части земную породу.
Вот вам факты, господа скептики, — можете проверить их по моим полевым дневникам, теперь они лежат в архиве Геологического общества на Пикадилли.
За те шесть дней, что я пролежал на циновке в бамбуковой хижине в далёких от родного края землях, я перестал быть тем, кем был раньше. Не потому, что со мной случилось что-то необратимое. А потому, что со мной случилось нечто, чего я не могу объяснить.
Самое смешное — или самое печальное, кому как нравится — но я до сих пор так до конца и не уверен, действительно ли все это было со мной. Но моя левая рука слушается...С тех пор слушается беспрекословно.
И теперь каждый раз, проходя мимо старого дерева, я тихонько и вежливо киваю.
На всякий случай.
Генри Мортон,
Норидж, ноябрь 1936 года.
---
Генри Мортон провёл на Филиппинах два полевых сезона. Климат встретил его так, как британца может встретить только Юго-Восточная Азия — влажным, липким зноем, от которого рубашка прилипает к спине через пять минут после выхода из тени, а очки запотевают быстрее, чем вы успеваете их протереть. Остров Минданао, где расположился его лагерь, был красив той тяжёлой, первобытной красотой, которая не нуждается в одобрении человека. Джунгли стояли стеной, переплетённые лианами, пропитанные запахом опавших листьев и влажной коры. Реки были мутными, быстрыми, полными крокодилов, на которых местные смотрели с таким спокойствием, будто речь шла о соседских собаках.
Местные жители — племя багобо, люди с медленной речью и спокойными лицами — относились к Генри с вежливым безразличием. Они выращивали рис на затопленных террасах, ловили рыбу в реках и по вечерам собирались у большых костров, где старики рассказывали истории, а все остальные слушали, и смотрели на огонь. Генри, сидя в стороне со своей походной жестяной кружкой, поначалу не придавал этим рассказам значения. Но Лелли, его молодой помощник, хорошо знавший английский, иногда тихо переводил самые интересные из них.
— Вот, сэр, старик Лумбао рассказывает, — говорил Лелли, кивая в сторону огня. — В прошлом году его племянник пошёл в лес за бананами. Отошёл от тропинки на сто шагов — и пропал на три дня. Вышел в другом конце острова. Говорит, его водили му-му. Кругом, говорит, был туман, а в тумане — маленькие старички с золотыми глазами. Они смеялись и показывали дорогу, но не туда, куда ему надо.
— Туман и усталость, —протяжно ответил Генри. — Легко заблудиться в незнакомом лесу.
— Конечно, сэр, — соглашался Лелли без тени спора.
Другой вечер, другой старик. На этот раз речь шла о женщине, которая срезала ветку с баньяна для дров, не спросив разрешения. На следующее утро у неё перестал видеть один глаз. Старый местный доктор по имени Дату сказал — отнести угощение к дереву и попроси прощения. Она отнесла, попросила прощения — зрение вернулось.
— Совпадение, — сказал Генри. — Неврология, вероятно, временный паралич глазного нерва. Возможно от неудобной позы во сне.
— Конечно, сэр, — спокойно соглашался Лелли.
Через неделю рассказывали про охотника, который заночевал под большим баньяном, потому что стемнело рано. Ночью его разбудил шум — смех, музыка, звон тарелок, будто наверху в ветвях дерева был праздник. Потом, в серебристых отблесках луны, вокруг дерева начали плясать тени. Ростом они были с трехлетнего ребёнка, все немного сгорбленные. Охотник не стал сильно всматриваться, испугавшись гнева маленьких жителей..Он плотно зажмурил глаза и пролежал так до самого утра, стараясь лишний раз не шевелиться. С первыми лучами рассвета все так же неожиданно стихло, как и началось. Охотник быстро поднялся и поспешил к себе домой, оставив под деревом несколько бананов. В дар, на всякий случай.
— Ночные птицы и животные, воображение, — сказал Генри. — В джунглях полно звуков, которые кажутся чем-то необычным. А уж тенями ночью в лесу никого не удивишь.
— Конечно, сэр, — кивнул Лелли.
Генри чувствовал, что его вежливые объяснения не вполне убеждают даже его самого, но дело принципа не позволяло отступить. Он был геологом. Он работал с камнями и породами. Камни не рассказывают историй и на деревьях не живут маленькие старички. Это Генри знал абсолютно точно.
В конце второго месяца Лелли однажды вечером осторожно спросил:
— Сэр, а вы никогда не хотели поговорить с Дату? Он знает о му-му больше, чем старики у костра. Говорят, он даже несколько раз видел их. Не во сне — наяву.
— Я предпочитаю разговаривать с теми, кто может ответить на английском, — ответил Генри, помешивая свой чай в жестяной кружке — И с теми, кто имеет хотя бы приблизительное представление о магматической дифференциации.
Лелли не стал спорить. Он вообще редко спорил. Он просто посмотрел в сторону большого баньяна, темнеющего на краю лагеря, и ничего больше не сказал.
---
В этот душный субтропический вторник все шло наперекосяк.
Генри, окончательно выведенный из себя треском помех в коротковолновом приёмнике — он уже две недели не мог поймать ничего, кроме странных бразильских танго и прогноза погоды для какой-то части Тихого океана, до которой ему не было никакого дела — решил поднять антенну повыше. Взгляд упал на тот самый баньян, который так беспокоил Лелли: самый высокий в округе, с идеально расположенными ветвями.
— Лелли, у нас есть лестница?— сказал Генри, уже прикидывая высоту.
— Сэр, может быть, другое дерево? С западной стороны?
— Чем тебе это не угодило?
Лелли помедлил, подбирая слова.
— Старики говорят, что на этом дереве живут очень старые и опасные му-му. И ко всему прочему не очень дружелюбные.
— Лелли, — Генри вздохнул с терпением человека, который уже сто раз слышал подобное и сто раз оставался прав. — Я геолог. Я не собираюсь воевать с духами, я собираюсь установить антенну. Если му-му существуют, пусть они обратятся в Геологическое общество с письменным заявлением. На английском. С подписью и печатью. Неси скорее лестницу.
Лелли принёс лестницу и отошел на почтительное расстояние — достаточно далеко, чтобы не мешать, и достаточно близко, чтобы успеть подхватить, если что-то пойдёт не так. Но по его лицу было абсолютнл ясно: он уже знает, что что-то пойдёт не так.
Генри полез вверх. Насвистывал что-то и поправляя сползающие очки. На высоте около трех метров, он уже протянул было руку к удобному суку, но неожиданно, со всей силы, ударился макушкой о плоскую и совершенно невидимую поверхность.
Боль была отчётливой, глухой — как если бы над его головой кто-то держал чугунную сковороду.
Ни ветки. Ни доски. Ни даже подозрительно толстой паутины. Только тёплый, влажный воздух, подрагивающий в лучах полуденного солнца.
От неожиданности Генри выпустил катушку с проводом, потерял равновесие и полетел вниз. Лестница, антенна и геолог обрушились на землю с грохотом, который вспугнул всех окрестных птиц.
Ни одного перелома. Ни одной ссадины. Высокая трава и мягкие заросли папоротника смягчили падение. Генри полежал немного, понял что ему совсем не больно и решил, что можно потихоньку подняться. Но когда он попытался встать, левая нога почему-то не подчинилась. Левая рука тоже — она свисала вдоль туловища, как пустой рукав, который забыли зашить. Левая сторона лица застыла — Генри понял это, когда попытался улыбнуться Лелли и обнаружил, что правая половина рта поднимается, а левая остаётся на месте.
— Я же говорил, сэр, — тихо сказал Лелли, с трудом перетаскивая геолога в тень. — Надо было вначале спросить разрешения..
---
Три дня Генри Мортон провёл на циновке в своей бамбуковой хижине, глядя в потолок. По потолку неторопливо ползали крупные гекконы — токэ, издающие по ночам своё фирменное «токэ», похожее на кашель старого курящего англичанина. Лелли сменял мокрые от пота простыни, кормил с ложки рисовой кашей и менял воду в кружке. Генри, который всю жизнь гордился тем, что может нести сорок фунтов снаряжения под тридцатиградусной жарой без единой жалобы, теперь беспомощно лежал и перебирал в голове варианты.
Сотрясение? Нет тошноты, нет светобоязни, он помнил все детали падения и мог бы нарисовать траекторию своего падения по памяти.
Инсульт? Пульс идеальный, речь не нарушена, мыслительная способность — тоже. Хотя последнее, возможно, ещё предстояло проверить.
Травма позвоночника? Тогда бы не шевелилась и правая сторона. Или может все настолько серьезно? Но почему тогда не болит?
Его знания в медицине не давали ответа. А левая половина тела по-прежнему молчала. Генри начал подозревать, что ответа у медицины может и не найтись..
Лелли приходил несколько раз в день, поправлял подушку, ставил свежую воду и кормил. Иногда он бросал короткие взгляды в сторону баньяна, которые Генри научился читать: «Я же говорил. Я же говорил. Я же говорил».
На четвёртый день Генри сдался.
— Лелли, — сказал он, глядя в потолок с той интонацией, которой обычно признаются в поражении. — У вас в деревне есть кто-нибудь, кто разбирается в… ну, в этом?
— Дату, сэр. Он лечит. Не травами и не порошками. Он знает му-му. Я приведу его к вам.
---
Дату появился через час. Это был сухой, жилистый старик, которому можно было дать и шестьдесят, и девяносто — морщинистое лицо цвета пересушенной глины, редкие седые волосы, прилизанные к черепу, и совершенно невозможные глаза: ярко-голубые, светлые, какие не встретишь у местных. С такими глазами, подумал Генри, не ходят на поклон к духам — духи сами приходят к тебе.
На Дату была выцветшая синяя рубашка, давно потерявшая форму, и простые хлопковые штаны, закатанные выше щиколоток. На груди, поверх рубашки, болтались несколько ожерелий — сухие ягоды, мелкие кости, длинные перья райской птицы, которые при каждом движении издавали тихий шелест.
Дату встал на пороге, посмотрел на Генри долгим, немигающим взглядом — не на лицо, а куда-то в район левого плеча, как будто видел то, чего не было — и что-то сказал Лелли.
Лелли перевёл, старательно глядя в пол:
— Он говорит: «Ты полез на дерево. Не спросил разрешения. Хозяева обиделись».
— Передайте ему, — ответил Генри, стараясь, чтобы голос звучал ровно — в конце концов, он всё ещё был членом Геологического общества. — Что я не знал о хозяевах. И что если они существуют, я приношу свои извинения.
Дату выслушал перевод, покачал головой — не осуждающе, а скорее с лёгким сожалением человека, который только что объяснил ребёнку, что печка горячая, и ребёнок всё равно дотронулся — и заговорил снова, на этот раз чуть дольше и спокойнее.
— Он говорит, — перевёл Лелли, — что извиняться нужно не в хижине. Извиняться нужно у дерева. Вслух. Чтобы му-му слышали. И оставить у корней немного риса и бананов, как делают все, кто уважает их дом. Му-му не злые. Они просто живут здесь дольше, чем люди помнят. Если ты вежлив — они вежливы. Если нет — сам видишь.
— Это всё? — спросил Генри.
— Он говорит, что если вы сделаете это искренне, без насмешки — он сделал ударение на последнем слове — то му-му простят. И вы встанете. В то же мгновение.
Дату повернулся и вышел, оставив дверь открытой. Сквозь неё тянуло жарой и запахом цветущей оризы — терпкий, сладковатый запах, какой бывает только в этих широтах.
Генри прикрыл глаза. Ему вдруг стало по настоящему страшно, но он толком не мог понять от чего именно.
---
Два дня Генри Мортон боролся с собой. С одной стороны — университетское образование, Кембридж, дипломы, статьи в рецензируемых журналах, привычка не верить в то, что нельзя доказать. С другой — бесполезная левая рука и нога, которая просто отказывалась подчиняться приказам, и Лелли, каждый вечер аккуратно ставивший у порога миску с рисом и несколько бананов, но ни разу не напомнивший, зачем они нужны.
На шестой день, к вечеру, Генри тихо произнёс:
— Лелли. Помоги мне дойти.
До баньяна они добирались долго. Генри опирался на Лелли, волоча левую ногу и мысленно проклиная всё, что только можно было проклясть — включая собственную гордость. В деревне было тихо. Женщины искоса поглядывали из-за плетёных стен, мужчины отворачивались, не желая смущать белого человека своим вниманием. Даже собаки, которые обычно поднимали лай при любом движении, почему-то сегодня молчали.
Баньян приближался медленно. В сумерках он казался огромным, чёрным, похожим на огромный дирижабль. Воздушные корни свисали вниз, как спутанные седые косы, и в тихом вечернем воздухе чуть слышно покачивались. Генри подошёл к стволу вплотную, прислонился спиной к шершавой коре — и замер.
Под ладонями была вибрация. Не тепло, нет. Что-то другое. Точно биение сердца — медленное, глухое, древнее — как будто само дерево дышало. Или не дерево, а то, что внутри него.
— Уходи, Лелли, — сказал Генри, не оборачиваясь. — Дальше я сам.
Лелли отступил на несколько шагов, но не ушёл. Остановился у корней соседнего дерева, готовый в любой момент подхватить, если снова что-то пойдет не так.
Генри перевёл дух, облизал пересохшие губы и произнёс — сначала негромко, потом громче, стараясь, чтобы голос не дрожал:
— Му-му. Хозяева этого дерева. Меня зовут Генри Мортон. Я натуралист, геолог. И я хотел бы принести вам свои извинения. Я не знал, что вы здесь живёте. Я влез на ваше дерево без спросу, не спросил разрешения, даже не поздоровался — что, как я теперь понимаю, с моей стороны было верхом неприличия. Я больше не буду. Если вы согласны меня простить, я оставлю у корней угощение, как мне посоветовал Дату. А если нет — что ж, значит, буду теперь жить так, парализованый деревом.
Последняя фраза вырвалась сама собой — Генри не удержался от иронии даже в такой момент.
Но в то же самое мгновение его левая рука неожиданно дёрнулась. Сама собой. Пальцы сжались в кулак, вцепились в кору. Левая нога упруго упёрлась в землю, принимая вес тела. Генри охнул, выпрямился — и понял, что стоит. Один. Без помощи.
Он медленно поднял левую руку к лицу. Она слушалась. Сделал шаг левой ногой — она шагнула.
— Лелли, — сказал Генри, всё ещё не оборачиваясь. — У тебя есть рис и бананы?
— Есть, сэр.
— Положи у корней. И скажи Дату спасибо.
---
Экспедиция продлилась ещё два месяца. Генри закончил все геологические разрезы, взял пробы базальта, составил карты. Но перед каждым выходом теперь коротко останавливался у входа в лагерь, оглядывался на баньян и произносил несколько слов — небольшое вежливое приветствие. Лелли теперь ходил за ним с небольшим мешочком риса и перед началом любых работ у корней высыпал небольшую горсть. На всякий случай.
— Зачем столько риса? — спросил его однажды Генри.
— Мне так как-то спокойнее, сэр, и за вас, и за себя— ответил Лелли, пожимая плечами. — Дату сказал, му-му запоминают лица. Если вы уже знакомы, обижать не будут. Но забывать о них не стоит. Это как с соседями — если ты вежливый, они вежливые. Если нет — то сами знаете..
Генри хмыкнул и ничего не ответил.
Но однажды — уже перед самым отъездом, на рассвете ему не спалось и он вышел из хижины подышать свежим воздухом и увидел их. Пятеро, а может, шестеро маленьких фигурок у корней баньяна. Сгорбленные, с длинными седыми бородами, которые шевелились без ветра. Лица — морщинистые, кожа медного цвета, с золотыми глазами, которые светились как угольки в ещё не догоревшем костре.
Они не обратили на него никакого внимания. Перебирали что-то в корнях дерева своими длинными тонкими пальцами — камешки, зёрна, блестящие чешуйки. Было немного слышно, как они тихо переговариваются на своем странном языке, похожем на посвистывание.
Генри замер, боясь дышать. Один из них — самый старый на вид, с бородой до земли — поднял голову и посмотрел прямо на него. Золотые глаза встретились с серыми.
Му-му медленно кивнул.
Генри, не сговариваясь, кивнул в ответ — так кивают соседу, с которым случайно столкнулись на улице.
Но когда он поднял голову, му-му уже не было. Только корни баньяна покачивались на утреннем ветру, да где-то в кроне зашуршало что-то, похожее на тихий смех..
---
В Англию Генри Мортон вернулся в середине ноября. Норидж встретил его привычным мелким дождём, который моросил, кажется, со времён нормандского завоевания. Кафедральный собор — норманнская громада, видимая из любой точки города — нависал над крышами серой, тяжёлой мощью.
Улицы блестели мокрым булыжником. Узкие переулки, застроенные средневековыми домами, пахли мокрой штукатуркой и углём. Всё было так узнаваемо, так предсказуемо, что Генри поймал себя на мысли: а не приснились ли ему Филиппины и вся эта история?
Дома он разобрал образцы в тесной гостиной на Элм-Хилл, написал предварительный отчёт для Геологического общества, развесил на просушку полевые ботинки и свое нехитрое снаряжение — и только после этого позволил себе расслабиться.
Через неделю его навестил Томас Патерсон. Патерсон был газетным репортёром — не из тех, кто гоняется за сенсациями, а из тех, кто пишет колонки о закрытии пивной на Беддингем-лейн, о старом маяке в Кромере, и о том, как хорошо, что в Англии всё ещё идёт дождь. Он носил поношенный твидовый пиджак, пах табаком и обладал даром превращать любую историю в колонку текста, которую редактор принимал без правок.
— Ну, — сказал Патерсон, развалившись в кресле и постукивая пальцем по кружке с элем («Адамс», местный, с горчинкой, другого он не признавал), — ты живой, я смотрю. А то я уже приготовил заголовок: «Известный геолог съеден крокодилом. Общество скорбит».
— Крокодилы были, — ответил Генри, помешивая чай. — Но они не главное.
— А что главное?
— Я полез на дерево, а оно оказалось занятым.
— Занятым? Кем? Обезьянами?
— Духами, му-му..
Патерсон поперхнулся элем. Это была та самая сцена, которую Генри мысленно репетировал всю неделю, предвкушая эту встречу . Он откинулся в кресле и с удовольствием наблюдал, как друг вытирает подбородок рукавом.
— Духами, — повторил Патерсон, когда отдышался. — Ты, Генри Мортон, выпускник Кембриджа, человек, который ни разу не поверил ни в астрологию, ни в метафизику, ни в то, что в Нориджском замке водятся привидения — хотя любой экскурсовод может это подтвердить за пару минут — ты сейчас сказал «духи»?
— Я сказал «му-му», — поправил Генри. — Это местное название. Но сути это действительно не меняет.
— И что, они — как в нашем кафедральном соборе? С крыльями и трубами?
— Нет..Маленькие, бородатые, с золотыми глазами. С очень длинными пальцами. Они часто перебирают камешки в корнях больших деревьев. Ещё, как я узнал, у них бывают праздники и застолья прямо в ветвях деревьев.
Патерсон поставил кружку на стол — аккуратно, с подозрительной осторожностью человека, который проверяет, не спит ли он наяву.
— Ты это серьёзно?
— Я это рассказываю тебе, сидя в своем доме на Элм-Хилл, под дождём, с левой рукой, которая несколько месяцев назад не шевелилась. А теперь, видишь? — Он поднял левую руку и пошевелил пальцами. — Шевелится. И никаких медицинских причин. И так же никакого медицинского лечения.
— У тебя точно не было лихорадки?
— Точно. Я проверял.
— И ты не боишься, что коллеги из Геологического общества поднимут тебя на смех? Они же собираются на Пикадилли, там все такие серьезные, такие порой разговоры — страшно представить,что может случиться, если ты начнёшь им рассказывать..Ну про это..Про своих му-му.
Генри вздохнул, поправил очки и сказал то, что думал на самом деле:
— Они и так меня поднимают на смех уже пятнадцать лет. За мои манеры, за мои ботинки, за то, что я пью чай с молоком даже в джунглях. Ещё один повод — погоды не сделает. Зато я теперь единственный в обществе, кто знает, какой на ощупь невидимый потолок на высоте трёх метров.
Патерсон помолчал, достал из кармана блокнот и что-то быстро записал.
— Ты не против, если я напишу колонку в «Норидж Ивнинг Ньюс»? — спросил он. — Не на первой полосе, конечно. В рубрике «Странный Норидж» или что-то в этом духе. У нас там публикуют всё — от пропавших кошек до привидений в замке. Твои "му-му" впишутся отлично.
— Можешь написать, — Генри даже немного повеселел. — Только добавь в конце полезный совет для читателей.
— Какой?
— Если когда-нибудь врежешься головой в пустоту, а пустота окажется твёрдой — извинись. Не надо лежать шесть дней и ждать чуда. Извинился — и пошёл дальше. Это экономит время. И нервы. Особенно в Норидже, где пустот, конечно, поменьше, чем в джунглях, но тоже наверняка есть..
— Я запишу, — кивнул Патерсон, делая пометку. — «Извиняйтесь перед твердой пустотой. Экономит время». Хороший заголовок для субботнего номера. Редактор непременно оценит..
- Давай тогда по порядку, всю твою историю.
Они долго сидели, Пэтерсон записывал, а Генри рассказывал.
Ближе к полуночи они закончили. Эль был допит, чай тоже. История, со всеми комментариями и поправками была записана. Патерсон поднялся и направился к двери.
В дверях он немного замялся и уже взяв свой зонт и надев плащ спросил:
— Слушай, Генри… твои му-му — они хотя бы смешные? Или так, с ними одни проблемы?
Генри задумался. Ещё раз вспомнил рассвет, маленькие фигурки у корней, бороды, шевелящиеся без ветра, и медленный, почти торжественный кивок одного из них.
— Понимаешь, — сказал он, — они не смешные. И не страшные. Они… вежливые. Если ты вежливый — они твои друзья. Если нет — они напоминают о правилах. Как та миссис Пламмер, что вела у нас латынь в школе. Ты же помнишь миссис Пламмер?
— Помню, — усмехнулся Патерсон. — Она была строгой, но справедливой. Ладно. Передам привет твоим му-му. Если когда-нибудь поеду на Филиппины, возьму с собой рис. И хорошие манеры.
Он уже взялся за дверную ручку, но Генри его остановил:
— Послушай. У тебя в газете есть кто-нибудь, кто захочет написать про Борнео?
— Про Борнео? — Патерсон приподнял бровь. — Я, честно говоря, даже не знаю, где находится это Борнео! Но ты всегда можешь на меня положиться. Я пишу обо всем, и Борнео тут не исключение. Тем более, я почти уверен, там вполне может случиться ещё одна удивительная история с одним известным мне геологом.
Патерсон весело заулыбался.
— Да, ты прав, я подумываю о следующем сезоне. Там, говорят, интересные вулканические выходы на севере. И там есть одно очень загадочное племя..Пока буду изучить вопрос.
— С духами или без? — весело уточнил Патерсон.
— Вот это то мы и узнаем— задумчиво ответил Генри.
— Ну смотри, — Патерсон открыл дверь, впуская в прихожую холодный, влажный воздух ноябрьского Нориджа. — Главное, не забудь написать мне оттуда. А то я без твоих историй теперь заскучаю.
— Напишу. Если они меня не парализуют в первую же неделю.
— Вот тогда будет настоящая сенсация. «Геолога парализовал дух племени Борнео. На этот раз — окончательно». Редактор такое любит.
Патерсон хлопнул дверью и зашагал вниз по мокрой Элм-Хилл, вскоре растворившись в тумане, тянувшемся со стороны собора.
Генри остался один, допил остывший чай и долго сидел у камина, глядя на огонь. За окном моросил дождь.
Он пошевелил пальцами левой руки — просто так, для удовольствия.
Потом встал, достал с полки «Путеводитель по Малайскому архипелагу» Уоллеса, раскрыл на карте Борнео и начал делать пометки.
Левая рука слушалась. Правая — тем более.
За окном собор отбил полночь. Генри отложил карандаш и посмотрел на карту. Он объездил пол мира, защитил диссертацию, написал одиннадцать статей — и только сейчас, в сорок пять, сидя в Норидже под дождём, он впервые отчётливо понял: все эти годы он даже не представлял, насколько мало знает об этом мире.
Не в смысле «бесконечного и не познаваемого» — это для Генри было очень общее понятие. А в прямом, почти бытовом смысле: где-то в джунглях живут существа, о которых его наука не имеет ни малейшего понятия. Не потому, что наука плохая. А потому, что он, Генри Мортон, просто не смотрел в ту сторону.
— Сколько же всего ещё, — сказал он вслух, глядя на потрескивающие угли. — Сколько всего,чего я не видел и не знаю..
Камин ответил лёгким треском. Дождь — монотонным постукиванием.
Генри закрыл книгу, погасил лампу и пошёл спать, размышляя о том, что на Борнео, возможно, его ждут не только базальты..И что риса нужно будет взять в два раза больше. На всякий случай.