На шоссе из Владикавказа в сторону Алагира есть место, где водители тормозят сами — без знаков, без объявлений. Просто притормаживают и смотрят.
У обочины стоит женщина из камня. Она не кричит, не простирает руки. Она просто смотрит вверх. Туда, куда улетают семь журавлей, застывших в вечном взлёте над горной рекой Фиагдон.
Это памятник семье. Одной конкретной семье из маленького осетинского села Дзуарикау.
И это, пожалуй, самая тяжёлая история, которую я знаю о Великой Отечественной войне. Не потому что она исключительная. А потому что она — обычная. Именно в этом весь ужас.
До войны в Дзуарикау жили Тассо и Асахмет Газдановы. Крестьянская семья, горцы, люди как люди. У них было семеро сыновей: Магомед, Дзарахмат, Хаджисмел, Махарбек, Созрыко, Шамиль и Хасанбек.
Братья-погодки славились на всю округу. Дружные, трудолюбивые, красивые. Старший, Магомед, сел за рычаги первого трактора в колхозе «Красный горец» — это было событие на всё село. Младший, Хасанбек, в 1941-м едва разменял семнадцать лет.
Когда грянула война, именно Магомед ушёл первым. Братья — следом.
Проводы были семь раз. Семь раз Тассо смотрела в спину уходящему сыну. Семь раз Асахмет стоял у дороги и не находил слов.
Дзуарикау — маленькое село. На войну из него ушли 286 мужчин. Вернулись 97. Семья Газдановых в эту статистику не попала даже частично.
Похоронки начали приходить одна за другой. Хаджисмел и Магомед — под Севастополем. Дзарахмат — при обороне Новороссийска. Самый младший, семнадцатилетний Хасанбек, — в Белоруссии.
Тассо не выдержала после третьей похоронки.
Она умерла, так и не узнав, чем всё закончится. Асахмет хоронил её — и ждал. Вдруг хоть кто-то из оставшихся четверых вернётся. Война же когда-нибудь должна была закончиться.
Созрыко погиб при освобождении Киева. Махарбек — под Москвой.
Май 1945 года. Победа. В Дзуарикау — праздник, объятия, слёзы. Асахмет сидел у дороги и смотрел вдаль. По ней уходили его мальчики. По ней должны были вернуться.
Но вместо сына к дому подошли старейшины. Все в чёрном. С опущенными глазами.
Последний из братьев, Шамиль, погиб в самом конце войны. Гвардии лейтенант, командир миномётной роты, четырежды награждённый орденами. Он дошёл почти до Берлина.
Асахмет принял седьмую похоронку — и больше не встал.
Его сердце остановилось прямо там, у порога. С бумагой в руках.
Дом Газдановых после войны не сохранился. Ещё в годы боёв в него попала фашистская бомба, и стены разошлись пополам — как будто и этому дому не было смысла стоять целым.
Осталось только то, что хранится в школьном музее Дзуарикау: семь чёрных черкесок и семь фотографий на стене. По старинному обычаю горцев, одежда погибшего — это память, которую нельзя выбросить.
Через двадцать лет после войны, в 1965 году, дагестанский поэт Расул Гамзатов оказался в японской Хиросиме. Советская делегация приехала на памятные мероприятия в честь двадцатилетия атомной бомбардировки.
Там поэт увидел памятник маленькой девочке Садако Сасаки — той, что умерла от лучевой болезни, складывая бумажных журавликов. По японской легенде, тысяча оригами должна была её спасти. Не успела.
В той же поездке Гамзатова настигла телеграмма о смерти его собственной матери.
Он возвращался домой с двумя этими потерями сразу — чужой девочкой и своей матерью. И написал стихотворение на родном аварском языке — о солдатах, которые не вернулись с войны и превратились в белых журавлей.
Это было личное горе, вдруг ставшее общим.
Три года спустя переводчик Наум Гребнев — сам участник войны, трижды раненный — перевёл стихи на русский. Их напечатал журнал «Новый мир». Марк Бернес прочитал и позвонил композитору Яну Френкелю: «Напиши музыку».
Бернес попросил об одном изменении: заменить слово «джигиты» на «солдаты». Чтобы это была песня не об одном народе — а обо всех сразу.
Гамзатов согласился.
Ян Френкель два месяца не мог найти мелодию. А потом написал вступительный вокализ — и всё сложилось. Марк Бернес записал «Журавлей» в августе 1969 года. Это была последняя его запись. Через месяц он умер.
Будто и сам занял место в том клине.
В 1963 году в Дзуарикау поставили первый памятник братьям. Простой обелиск. Но в 1975 году скульптор Сергей Санакоев переделал его заново — после того, как услышал песню по радио и позвонил прямо на совещание первому секретарю обкома: «Срочно включите радио! Журавли! Вот каким должен быть памятник!»
Так появился тот монумент, который стоит у дороги до сих пор.
Семь журавлей взлетают в небо. Внизу, опёршись о скалу, стоит седая женщина и смотрит им вслед.
История семьи Газдановых — это не исключение из правил военного времени. Это и есть правило. Из того же осетинского села на фронт ушли 286 человек, вернулись 97. Война не выбирала, сколько сыновей забирать из одного дома.
В Самарской области есть похожий памятник — женщина и девять журавлей. Это в честь Прасковьи Володичкиной, у которой война взяла девятерых сыновей. Девятерых.
Можно привыкнуть к большим числам. К миллионам погибших. К сводкам и фронтовым картам. Но к семи похоронкам в один дом — нельзя.
В «Бессмертном полку» потомки Дзарахмата Газданова — единственного брата, у которого успели родиться дети, — несут все семь портретов. Их сегодня около двадцати человек. И каждый год они выходят с этими фотографиями, потому что это единственное, что осталось от семи братьев: снимки на стене, черкески в школьном музее и клин журавлей над горной рекой.
Поэт Расул Гамзатов говорил, что его «Журавли» — обо всех. О тех, кто не вернулся с афганской войны. О тех, кого унесло из Хиросимы. О тех, кого нет на этой земле ни по какой причине.
«Белые журавли летят во все континенты и выкликают имена погибших».
Если будете ехать из Владикавказа в сторону Алагира — притормозите у въезда в Дзуарикау. Там у дороги стоит каменная мать. Она никуда не торопится. Она стоит здесь уже пятьдесят лет.
И будет стоять столько, сколько нужно.