Я знаю, где лежит его вторая сберкнижка.
Я знаю, сколько там, но он не знает об этом.
Суббота, семнадцать сорок. Муж в душе, вода шумит уже пятнадцать минут – он всегда подолгу стоит под горячей, особенно когда устал. Я сижу на корточках перед нижним ящиком его рабочего стола. Защёлка не защёлкнулась до конца, щель сантиметра три. Я хотела найти запасные наушники, потому что свои куда-то задевала вчера, когда убиралась в гостиной.
Пальцы влажные. Вытираю их о джинсы – чёрные, следы видны, но сейчас не до этого. Отодвигаю ящик.
Сверху старые чеки, флешка в потёртом корпусе, инструкция от бойлера, которую он обещал почитать два года назад. Я уже собираюсь закрыть ящик – нет, наушников нет, – но пальцы натыкаются на что-то твёрдое под стопкой бумаг. Синяя обложка. Золотое тиснение.
Сберкнижка.
Я её не открываю сразу. Сначала смотрю на корешок – он чуть надорван, как будто книжку часто доставали и прятали обратно. Провожу пальцем по краю обложки. Металлический уголок задевает за бумагу, издаёт лёгкий скрежет. Я запоминаю этот звук. Потом он будет возвращаться.
Открываю на первой странице.
Сумма. Цифры напечатаны ровно, чернила чуть выцвели, но видно отлично. Один миллион двести сорок тысяч рублей.
Я закрываю книжку, снова слышу тот же скрежет. Вытираю руки о джинсы – снова. В горле сухо, как после долгого разговора, которого не было. Муж в душе всё ещё шумит. У меня есть примерно две минуты, чтобы решить, как дальше быть.
Вспоминаю, как в прошлом месяце он сидел на кухне и листал телефон. Я спросила про зарплату – просто так, к слову, потому что мы обсуждали ремонт в ванной. Он сказал: 'Вся на карте, как обычно. Не парься'. Я не парилась. Я поверила.
Теперь сижу на корточках у ящика и понимаю: 'вся на карте' – это неправда. Тут, в синей обложке, ещё один миллион двести сорок. Не копейки, не подушка 'на чёрный день', которую можно объяснить. Это сумма, о которой он молчал. Месяцами. Годами, возможно.
Я могла бы сейчас встать, дойти до душа, открыть дверь и сказать: 'Олег, я нашла твою вторую сберкнижку. Объясни'.
И что дальше? Он начнёт оправдываться. Скажет, что копил на подарок. Или на машину сыну от первого брака. Или что это не моё дело, потому что я 'роюсь в его вещах'. Я слышу этот разговор заранее, каждое слово, каждую паузу, каждое 'не парься' в новой упаковке. И в конце я остаюсь в дураках – потому что задала вопрос, на который он не хотел отвечать. Потому что показала, что проверяю. Потому что теперь он будет прятать лучше.
Я закрываю ящик. Защёлка встаёт на место с глухим щелчком.
Выхожу в коридор. В доме тихо, только вода в душе стихает, потом снова набирает напор – он моет голову. Иду на кухню. Ставлю чайник. Пластиковая ручка щиплет пальцы – я не вытерла их до конца, они ещё влажные. Пока вода греется, смотрю в окно. Во дворе сосед выгуливает собаку, кто-то тащит сумки из машины. Обычная суббота.
Я думаю: а что, если не говорить? Совсем. Не сегодня, не завтра, никогда. Просто знать. Наблюдать. Смотреть, как он тратит с карты, как говорит 'вся на карте', и понимать, что это неправда. Я не буду следователем. Не буду тем, кто задаёт вопросы с подвохом и получает удобную ложь.
Чайник закипает. Я завариваю чай, достаю две кружки – его и свою. Зелёный ему, чёрный мне. Всегда так.
Слышу шаги в коридоре. Олег вышел из спальни, волосы мокрые, футболка прилипла к спине. Он заходит на кухню, берёт свою кружку, делает глоток.
– Что на ужин? – спрашивает. – Может, пельмени сварим?
– Давай, – говорю я. Голос ровный, даже слишком.
Он садится за стол, открывает телефон, листает ленту. Я ставлю перед ним тарелку, потом свою. Мы едим в тишине. Я смотрю на его руки – крупные пальцы, желтизна от сигарет на указательном и среднем. Он никогда не курит при мне, но следы остаются.
Пельмени кончаются. Я убираю тарелки, тру губкой посуду. Олег встаёт, движется в коридор – кажется, за зарядкой для телефона. Возвращается, садится на то же место. Я выключаю воду, вытираю руки о джинсы. И поворачиваюсь к нему.
– У тебя всё хорошо на работе? – спрашиваю. Спокойно. Без намёка.
Олег замирает на долю секунды. Кожей лица не шевелится, глаза не бегают – просто пауза. Тихое 'что-то не так' внутри него, которое он сразу гасит.
– Да, нормально, – отвечает. – А что?
– Ничего, – говорю я. – Просто спросила.
Он кивает и снова утыкается в телефон. Я стою у раковины, смотрю на свои ладони – они сухие, уже не дрожат. В голове прокручивается тот звук. Скрежет металлического уголка о бумагу. Снова. И снова.
Я не сказала. Не сегодня.
И теперь, наверное, не скажу никогда. Потому что задать вопрос – это разрушить ту хрупкую картинку, где мы просто ужинаем пельменями в субботу вечером. А молчать – это сохранить её. Но платить за это придётся мне. Я больше не смогу слышать его фразу 'вся на карте' без того, чтобы внутри не скрежетало.
Я вытираю руки. Беру его пустую кружку, ставлю в мойку.
– Что на ужин завтра? – спрашивает Олег, не поднимая головы.
– Решим завтра, – отвечаю спокойно и полушепотом.
Я смотрю на дверь спальни. Там, в нижнем ящике, под стопкой старых чеков, лежит синяя обложка. Металлический уголок. Миллион двести сорок, о которых он не сказал.
Я всё помню. И теперь это моя тайна тоже.