Продолжение записок протоиерея Александра Ивановича Розанова
Чем больше начальство домогалось покорности, тем сильнее возрастала непокорность. Крестьяне ожесточились против всех. Они почитали только царя и себя, - "забытых царских детей". Питомцы (здесь Мариинской колонии Московского воспитательного дома) и прежде почитал себя "царскими детьми", а теперь, в горе, тем более.
Они, действительно, почитали себя, по их выражению, "третьим поколением: царь, наследник и они".
Например, идет один ночью по улице; с ним встречается другой. "Кто идет? Царский сын! Ну, здравствуй!". И поцелуются.
Вдова Анна Ермолаева Бредушкина, "Марфа Посадница" в селе Михайловском, была вхожа в дом письмоводителя Т. П. Беднякова. Тот ей однажды и говорит: "Зачем не говорите ничего управляющему Ремлингену (здесь управляющий Мариинской колонии), а всё подаете прошения, то к губернатору, то к министру? Прошения ведь ваши, к нам же присылают, чтобы мы сделал по ним распоряжения".
Бредушкина побежала домой, собрала сход и кричит: "Все закуплены управляющим! Все прошения наши у него в руках!". И пошла сумятица. Бедняков струхнул не на шутку. Но дело обошлось без больших хлопот. Только Бедняков, после того, не стал уже принимать ее в дом.
В начале 1852 года, и именно великим постом, прислали солдат, - в каждый дом, по солдату. Эта мера, всегда и везде, считается худшей мерой для крестьян. Солдаты обращаются с крестьянами грубо и тем скорее заставляют их повиноваться. Здесь случилось наоборот. Солдаты сразу поняли, что "им гораздо лучше жить в деревне, пить даровую водку и есть яичницы, нежели каждый день хватать зуботрещины в ученье, на плацу и городе, и, чем дольше они будут здесь жить, тем лучше это для них".
Жить же они должны были до тех пор, пока крестьяне не придут в совершенное повиновение. Солдаты и толковали крестьянам: "Держитесь своего, ваше дело правое". Чем больше солдаты подделывались к крестьянам, тем лучше их содержали и больше поили вином.
Иной кавалер начнет рассказывать, что "вот он и в туретчине был, и в Персии был, и в неметчине был, и Россию всю сквозь 6 раз прошел; что много он видел таких же сел и городов питомцев: все питомцы там, как господа живут, получают денежки, да погуливают".
Слушаешь, бывало, такие россказни и говоришь: - Что вы слушаете этих мошенников? Они нарочно вас с толку сбивают, чтобы вы их больше поили, да подольше бы пожить у вас.
- Нет, N. N., вы послушайте-ка. Фёдор Маркович Белоусов, он ундер. Как начнет рассказывать, где он бывал, да что видел, - так ужасти! Его все солдаты зовут "дяденькой". О солдатах крестьяне составили высокое мнение. Что станешь, бывало, говорить, а тебе и отвечают: - Нет, солдаты-то вот говорят не то; солдат присягу принимал, он не соврет.
Многие из них перекумились и даже переженились. Наконец военное начальство догадалось, что христолюбивые воины его дурят, что они только дело портят, и стало переводить их из деревни в деревню, через каждую неделю. Но дело этим не поправилось.
Спустя месяц по приходе солдат, приехала следственная комиссия, состоящая из 6 человек, для производства следствия. Главными деятелями ее были: М. Д. Пипин и чиновник особых поручений губернатора, N. N. Местный священник был приглашен в качестве увещателя. Священник, помощник управляющего А. 3. Марковский и ветеринарный врач М. М. Бурков, хорошо знавшие питомцев, говорили чиновникам, чтобы "непременно надели мундиры, когда призовут"; но чиновники с насмешкой отвечали: - Это с мужиками-то вы хотите заставить нас церемониться? Много чести!
Пипин, долго бывший, до того, в Саратовском уезде окружным начальником и привыкший смотреть на мужиков как на свиней, даже обиделся.
Созвали крестьян. Чиновники вышли к ним. Губернаторский чиновник N. N., человек еще молодой, принял "начальственную позу" и крикнул им: - Вы бунтуете, не повинуетесь начальству! Мы приехали произвести следствие. Кто из вас "главные бунтовщики", кто подбивает вас, чтоб вы не повиновались?
Питомцы, бывшие московские фабричные и видевшие начальство покрупнее этих господ, хорошо знали, как нужно держать себя перед начальством; но тут, тотчас же, стали кто боком, а кто и спиной, и показали, вообще, полнейшее невнимание. N. N. обиделся.
- Слышите, что говорят вам? – крикнул он.
- Да мы не знаем, кто вы.
- Я чиновник особых поручений господина начальника Саратовской губернии, N. N.!
- А я чиновник Z. Z.!
- Ну, а меня-то вы, думаю, знаете, - Пипин М. Д.!
- А я...
И таким образом отрекомендовались все. А питомцы им: - Коль вы за делом приехали, и в правду чиновники, так должна быть в мундирах. А то, - почем знать, кто вы такие? В таких-то сюртуках много ходят, а кто их знает, кто они такие.
Сзади кто-то и крикнул: Это любовцевские повара! (Любовцев был ближайший помещик, хлебосол, имевший пропасть поваров, что питомцы, конечно, знали).
Чиновники ужасно сконфузились и повернулись, чтобы идти в квартиру. Мужики разразилась самым задушевным хохотом. Лакей Пипина тотчас поскакал за мундирами.
Утром чиновники вышли в мундирах, прицепили и значки, у кого они были. Питомца вытянулись в струнку и говорят: - Вот теперь мы видим, что вы чиновники, - извольте спрашивать нас, что вам нужно.
6 недель производилось следствие. Многие тотчас же, после допроса, взяты были в острог.
Питомцы видят, что на их доводы не обращают никакого внимания, стали ходить к священнику по ночам, за советами. Приходят человек 10 и говорят: "Батюшка! Вы нас знаете. Вы каждый день бываете при допросах и слышите, что говорим мы и что говорят нам. Вот вам бумаги, посмотрите: с такого-то взяты двойные подати, такой-то вывез тройную пропорцию дров; в "положении" нет, чтоб мы пахали на казну, а мы пахали 20 лет; матушка-императрица Мария Фёдоровна купила и отдала всю землю питомцам"...
Священник хорошо понимал, с кем он имеет дело. Скажи он: "Да, братца, вы правы", и сию минуту не осталось бы в живых ни одного чиновника и ни одного солдата.
Скажи он: "Вы неправы", и тотчас же убили бы его. Что тут было делать? Священник держался такого мнения, что "если двое ссорятся, то непременно оба виноваты, но только один больше виноват, а другой меньше".
Чтобы не наделать бед, он и применил это правило, в рассуждениях со "своими депутатами". Нужно было найти такие стороны в этом деле, где виноваты и те, и другие и чтобы оправдать и тех, и других. И, таким образом, вертится священник, как на горячих угольях, до света! Он бьется с ними целую ночь, и ждет не дождется, когда пройдет эта ужасная ночь. На рассвете все уходят довольными и благодарными.
Также священник хорошо знал, что у чиновников следственной комиссии всюду разосланы шпионы, которые следят за всем и за всеми; что им уже известно, что отборные из питомцев всю ночь пробыли в его доме. Это-то чиновники знали но, конечно, не могли знать, о чем он толковал с ними; могли почесть его первым подстрекателем к бунту и почтить его честью первого кандидата на отдаленные места.
Поэтому, по уходе депутатов священник излагал всю ночную беседу на бумаге и утром вручал ее комиссии, а та, тотчас же, с нарочным, отправляла бумагу к губернатору (здесь Матвей Львович Кожевников).
Может быть, кто-нибудь укорит священника и за недостаток стойкости и прямоты в ночных беседах? Но пусть тот сам представит себя на его месте: тут были не игрушки, а дело жизни, или жизней!
На следующую ночь, - те же или такие же посетители, такие же беседы, такие же заявления комиссии и такие же гонцы к губернатору. И эта история, из ночи в ночь и изо дня в день, продолжалась целый месяц! Днем священник должен был находиться при комиссии, а ночью толковать с питомцами. От внутренних волнений и от бессонных ночей он пришёл в совершенный упадок.
Однажды утром священник идет в комиссию, его останавливают питомцы и говорят: - Батюшка! Вы за нас должны бы заступаться, а вы всё против нас! Священник отвечает: - Я, братцы, всегда заступался за вас и не могу не заступаться, по тому даже одному, что в этом моя личная польза: богаты вы - богат буду и я; разорят вас - разорюсь и я.
Но не могу же я вас оправдывать во всем: во многом виноваты и вы! Это говорю я вам и в церкви, и у вас в домах, и у себя, когда вы приходите ко мне за советом; но теперь, мое начальство, велело мне разъяснять вам ваши ошибки и при ваших начальниках.
Потолковав в этом роде, священник отправился в комиссию.
Мужики на улице долго толковали. Явились в комиссию – узнать их нельзя: держат себя дерзко, отвечают грубо, а некоторые и совсем говорить не хотят. Что за причина, думают все? Побились-побились, и отпустили всех до послеобеденных заседаний. Как только пришел священник домой, к нему прибегает церковный сторож Николай Николаев: - Батюшка! Вы что утром говорили мужикам, как они остановили вас на улице?
- А что? Мужики говорят: "Держитесь братцы! Священник сказал, чтоб мы держались, что наше дело правое, а то, что он говорит нам, это ему велит говорить начальство".
Ну, думает священник, проболтался... Не нужно было говорить слов "велит начальство". Сейчас же написал заявление и после обеда подал комиссии, объяснение, что было говорено, и как перетолкованы слова. Члены комиссии говорят: - Помилуйте, батюшка, разве мы не знаем вас?! "Знаете или нет, это все равно, а заявление мое привяжите к делу".
После этого священник вышел к крестьянам, объяснился с ними, и дело опять пошло по-прежнему.
У питомцев жило много отставных чиновников, которые "подзадоривали" их, строчили просьбы и имели переписку с такими же, в Петербурге. О каждом правительственном распоряжении, прежде чем оно придет в Саратов, питомцы уже знали наперед. Точно также они тотчас узнавали о каждом распоряжении саратовского начальства и иногда успевали подавать прошения в Петербург прежде, чем распоряжение было приведено в исполнение.
В начале сентября 1852 года питомцы получили из Петербурга уведомление, что "государь утвердил мнение министра государственных имуществ сослать в Сибирь, целыми семействами, главных бунтовщиков". Ремлинген получил предписание "составить им список". Кто были главными бунтовщиками и подстрекателями, этого не только не знал Ремлинген, но не знали и сами питомцы: они все были равны, что впоследствии и доказалось.
Но Ремлинген руководствовался таким правилом: "кто богаче, тот влиятельнее в обществе, тот больше и кричит, и значит, тот и бунтовщик". И составил список на 48 человек, самых богатых.
К 14 сентября, в село Николаевское присланы были из Саратова еще 2 роты солдат, 50 человек казаков и 25 конных жандармов и из окрестных сел 700 человек понятых. 14 сентября приехал губернатор Кожевников, управляющий палатой государственных имуществ Карцев, 2 жандармских офицера, чиновники при губернаторе и управляющем, исправник Муратов и становой пристав Скурыдин, - всех опять человек 15, - чтобы "взять главных бунтовщиков".
Губернатор призывает в дом А. А. Ремлингена священника и говорит: "Мы должны взять главных бунтовщиков. А как крестьяне перечислены уже в ведомство министерство государственных имуществ и должны иметь свое "сельское управление", то остальные должны избрать из среды себя старост, добросовестных, сборщиков податей и прочих служащих.
Перед выборами, так как эти выборы в первый раз в их жизни, нужно отслужить молебен. Поэтому я пригласил вас попросить отслужить его, когда это будет нужно, и прошу вас быть готовым".
На площади, около церкви, разлеглись понятые, кучками расселись солдаты, а чины полиции поскакали во все концы с приказами "крестьянам явиться тотчас в село Николаевское". Но оказалось, что ни одного мужика, ни в селе Николаевском и ни в одной деревне не было дома. В домах были одни бабы, да ребятишки, а мужики скрылись неизвестно куда.
Долго разыскивали их и наконец, дознали, что "все мужики ушли в овраг принимать присягу не выдаваться и не выдавать". Крестьяне поставили икону: каждый клал земной поклон, прикладывался к иконе и ел ком земли, в знак того, что он скорее решится дать себя живым закопать в землю, чем поддаться, или выдать другого.
Пристав Скурыдин отправился к ним, но мужики не пошли. Скурыдин доложил Кожевникову, тот послал его в другой раз. В другой раз Скурыдин сказал, что "если они не пойдут, то солдаты изобьют их жен и детей, заберут в острог, а деревни сожгут". Мужики двинулись.
Жалованные Опекунским советом иконы, у каждого, были за пазухой. Иконы были взяты в той уверенности, что "при этой царской награде, их никто не посмеет тронуть". Всех их было 260 человек и около того товарищей и малолетков.
