Люська

Люську уволили одним днем, сунули под нос документы, чтобы Люська их подписала. А она ничего не понимала, перед глазами стояла пелена от горячих слез, и в голове одна мысль: «Как же теперь?! Как дальше–то?!»

— Всё. Расчет получи, не забудь! Поняла? — кивнула на дверь Раиса Сергеевна, начальница Кадров. — Да не реви, господи! Устаканится как–нибудь, слышишь? Ну приткнешься еще куда–то, ты рукастая, тихая, устроишься! А хочешь, — оживилась вдруг Рая, — я тебя к одному важному человеку устрою домработницей? Он дома бывает редко, не умаешься. Ну, готовить надо, убирать, гости у него бывают, «вечера–а–а–а–а»… — Раиса мечтательно возвела глаза к потолку. — Пойдешь?

Люська, высморкавшись и спрятав платок в карман, отрицательно помотала головой.

— Ну и ду ра, — махнула рукой Раиса Сергеевна. — Ладно, всё. Мне обедать пора. Иди.

И Люська ушла. Получила в бухгалтерии расчет, спрятала деньги в сумочку, застегнула на груди шерстяную кофточку, повязала косыночку и ушла.

Кивнула девочкам в окошке регистратуры, пробормотала что–то нечленораздельное на вопрос: «Чего так?»

А она, Люська, и сама не знала, чего ж всё так…

Их в отделении было трое, три уборщицы — тетя Поля, Анька Караваева и она, Люська.

Тетя Поля была пожилой, одышливой женщиной, она ходила, медленно двигая за собой по больничному кафельному полу железное ведро, гремела шваброй и ворчала.

Тетя Поля всегда ворчала. Ей всегда было душно, плохо пахло потными, больными телами, всегда кто–то проходил в шлепанцах по только что вымытому, и это тоже выводило Полину Яновну из себя. В палатах она вообще не убирала. Для этого были Аня и Люська.

Аня, молоденькая, всегда смущающаяся, не мыла в мужских палатах, краснела и с дрожащими губами просила Люську поменяться с ней. Люся менялась. Она же все понимает: Аня совсем еще девчонка, до мужского тела еще не привычная, а там, у лежачих, всякое бывает. Не нужно ребенку это все видеть. И мыла за Аню мужское отделение. А потом и женское, потому что Ане надо было готовиться к экзаменам.

Анечка садилась в узенькой каморке за маленький столик и, попивая чай, читала толстые книги, учебники, что–то выписывала, потом, зажмурившись и заткнув уши, повторяла речитативом какие–то умные фразы.

Люсе было Аню очень жалко — ну сколько можно мучить детей этими экзаменами?! И так девчонка устала, вон, какая бледная ходит, так ещё учить что–то надо постоянно!..

Аня жила в общежитии, училась на инженера, жаловалась, что в комнате у них холодно, и есть всегда хочется, и вообще…

Люся приносила Анечке судочки. А в судочках – суп–харчо, пюре с котлетой, в полотенце хлебушек. А чай можно и на работе заварить. Аня ела жадно, иногда хмурилась и сетовала, что мало, и тогда Люся виновато пожимала плечами.

— Сколько смогла, Анюта… Сама понимаешь, у меня еще семья…

У Люськи была семья – муж Миша. Мишка был «гастритиком», постоянно сидел дома на больничных, потирал ноющие от жирка бока, прислушивался к стуку своего сердца, пугаясь, что опять случилась аритмия. Миша очень боялся «сердца». Все его предки умирали «от сердца». Это было ужасно. Он и с Люськой–то познакомился в больнице, когда лег на обследование. Люся заботилась о нем, он ей понравился. Чем? Говорил хорошо, красиво, знал много стихов, всегда благодарил за заботу, по руке гладил. И так это было Люсе приятно, так горела потом кожа от его прикосновений, что невозможно было дышать. Так и поженились, Люся ухаживала за мужем, отдала ему свой абонемент в бассейн, который для нее выделил профсоюз.

— Люсь, ты ку–ку?! — выпучила тогда на нее глаза тетя Поля. — У тебя ж эта… Грыжа, вот. Тебе плавать сказали, а ты что? Мишке оно зачем?! Чтобы жизнь свою непутевую за твой счет жить?

— Вы ничего не понимаете, тетя Поля! — упрямо мотала головой Люся. — Миша любит воду, плавать любит. Он так отдыхает. А я переживу. Да и некогда мне!

И правда что. Люська работала иногда в две смены – за себя и Анечку или тетю Полю, если у той разыгрывалась подагра. Не так уж и трудно перемыть палаты, коридор, туалеты и душевые! Как говорила Люсина мать, не надо бояться труда. Надо бояться его отсутствия!

Да это и понятно! Нет труда – нет денег! Нет денег – на что жить?!

Люся, уж так вышло, с шестнадцати лет работала, помогала матери, Ольге, прокормить себя.

— Ты, Люська, имей в виду! Я тебе кусок хлеба в рот совала, пока ты маленькая была. А теперь всё! Теперь сама заработай, узнаешь, как это – денежки получать, да каким трудом они достаются. Адским трудом!

Люсиной матери все было трудно. И она жила в страданиях, виной которым была Люська, ну а кто же ещё?! Всю жизнь поломала, судьбу испортила, к пеленкам привязала, а без нее, без Люськи, Оля бы совсем другую жизнь прожила, счастливую! И замуж бы вышла за приличного человека, да ведь не взял он ее… А почему? Правильно, потому что Люська нагулянная за его брюки цеплялась, мошка проклятая!..

Люся пыталась учить латынь и мечтала поступить в медицинский, потому что Баталов в «Дорогом моем человеке» был очень красивый, и хотелось тоже, как он, спасать людей, быть врачом...

Люся сказала о своих планах матери, та долго смеялась, искренне, заливисто, так легко, как будто Люся и правда отлично пошутила. А когда мама закончила смеяться, то вдруг сказала, что Люся уже давно должна работать, а не на шее материнской сидеть.

И Люся не стала «сидеть».

А где же её отец? Да, был какой–то, но Люська его не помнит У матери звание «одиночки», все ее жалеют, она, вон, одна ребенка тянет, во всем себе отказывает!

— Помогать надо маме, Люська! Помогать! И выкини все другое из головы! — твердили соседки. — Жизнь бабья, она такая… Да…

И лузгали семечки, глядя вслед Люське, мчащейся куда–то, «помогающей»…

Мать попала в больницу прямо с работы. Прихватило сердце, «не сдюжила», как сказали ее товарки.

Люська ухаживала за ней. Мыла, меняла простыни, кормила, вытирая стекающую по подбородку кашу, молчала, когда мать, в злобе от своего бессилия, щипала и отталкивала её. Ничего! Это жизнь. Это бабья доля. Ничего…

Люська переживала, что маме может что–то понадобиться ночью — вода или в туалет, а позвать она никого не может…

— Можно, я у вас тут ночевать пока буду? Я не помешаю. Можно? — грустными, безжизненными глазами смотрела она на заведующего отделением, Степанкова.

Степанков, слывущий среди больных злым, жестким эскулапом, сначала от девчонки отмахивался — не положено, медсестры присмотрят!

А Люся все равно не уходила. Как–то умудрилась спрятаться на каталке, накрылась простыней, лежала, худенькая, почти незаметная, едва дышащая. И каталку повезли в подвал. И стало так холодно и страшно, что Люська села в темноте и тоненько завыла.

Там ее и нашел Степанков.

— Сидишь, значит? — спросил он, вынув изо рта папиросу. — Жуть?

Люся кивнула, ведь там, за дверью, в холодном, без окон помещении вечным сном спали люди.

— А ты не бойся. Они отмучались. Им хорошо. Наверное… Пойдем чай пить что ли? — Степанков вдавил папиросу в дно жестяной банки, что стояла рядом, и пошел прочь.

Люся поплелась за ним.

Они тихо шли по коридорам, потом скрипнула дверь его кабинета, запахло котлетами и супом — это жена дала Степанкову с собой ужин, а он не стал есть, разогрел только.

— Будешь? — подтолкнул он по столу к девчонке тарелку.

— Нет. Вы поешьте! Вам же надо! — покачала головой Люся.

Степанков только махнул рукой. Не может он. Не принимает организм. Обследоваться бы, да времени нет. И страшно. Это, пожалуй, основное. Он, Николай Борисович, теперь только пьет чай и водку. Водку дома, чай на работе. Долго ли он так протянет? Да бог знает только! Но под нож не ляжет, дудки!..

После той ночи Люська была принята на работу в больницу уборщицей. И котлету она съела тогда, и суп. А потом Степанкова вызвали в приемный покой, Люська увязалась за ним и полночи сидела с какой–то бабулечкой, которую привезли по «скорой», одинокой и сухонькой, сморщенной, как прошлогодняя морковь, затерявшаяся в погребе.

— Звать–то тебя как? — спросила бабуля, погладила девчонку по щеке. Рука у нее была шершавая, с тонкой, того гляди, треснет, рассыпется, кожей и пергаментными, просвечивающими розовым ногтями на кривых пальцах. — Что? Люся? Людмила, значит… Красиво. Очень красивое имя!

К утру бабули не стало. И никто кроме нее, пожалуй, не называл Люську Людмилой, Людочкой, Людой. Звали или по фамилии «Шашкина» или просто Люськой.

Шашкиной Люся стала, когда вышла замуж. До этого по паспорту была «Людмила Тимофеевна Юрасова» – красиво, мелодично. А все равно кликали Люськой…

С Мишей она познакомилась тут же, в больнице, когда решила взять еще одно отделение, подзаработать. У Миши был гастрит.

— Не следите вы за своим питанием! — выговаривала ему врач, строгая Татьяна Сергеевна. — Вы к нам который раз попадаете? Не надоело? Ничего ж не делаете! Едите, что ни попадя, на ходу, да?

Миша грустно кивал. Ну а что… Он одинокий, кто ж его баловать будет?..

А тут как раз Люся суетится, полы намывает, водички принесет, тарелку из–под супа уберет, если Мишенька ел тут же, в палате, подушку поправит, окошко приоткроет, если душно.

— Тебе, Люся, замуж надо, — как–то тихо сказал он девушке, когда она появилась вечером в палате.

— Да что вы… — рассмеялась она, отвернулась, застеснявшись взглядов с каждой койки, изучающих, пробирающихся под синий халат, прощупывающих её, кажется, до самых костей.

— А ничего. Выходи за меня, Люся. Вдвоем–то лучше! — кивнул ей ободряюще Миша.

И Люська согласилась. Принца она не ждала, нет в их краях принцев–то! Значит, надо брать то, что есть. И уехать от матери, которая постоянно попрекает куском хлеба, зажить наконец так, как хочешь, и делать то, что хочешь, быть хозяйкой в своем доме.

Любила ли? Да бог знает… Наверное, да. Когда Михаил привел Люську, свою жену, в квартиру, однокомнатную, тесную, но отдельную, с кухней и ванной, с балкончиком и фикусом в горшке, Люся оробела. Красная, со вспотевшими ладошками она всё отворачивалась, не позволяя целовать себя в губы.

А потом погас свет, Миша бросил ее на кровать, зашептал что–то, завозился, а потом замолчал.

Люся зажмурилась. Это и есть любовь. Она такая. Надо принять.

И приняла…

Миша много болел, особенно осенью и весной.

— Гастрит, Люська! Он — вещь коварная! Вот болит у меня, тянет, а ты меня на работу отправляешь. А случится что, простишь себе? — укоризненно качал головой Миша, улегшись после завтрака на кровать. — Нет, не пойду сегодня. Имею право, больничный в конце концов возьму!

И брал, неделями сидел дома, «выздоравливал», выходил «подышать», отхлебывал из большой ребристой кружки пиво и смаковал сухари из черного хлеба с солью, что всегда приносил к пивной его друг Николай.

— Вот ведь счастье–то – сухарик пожевать! — смеялся Миша. — Зажмешь у щеки, подождешь, пока солюшка в горло побежит, и так хорошо…

— Да тебе ли жаловаться! Поди, жена–то тебя балует, получше еду готовит! — махал рукой Николай.

А Миша только пожимал плечами. Ну что жена… Она ему уже немного поднадоела, уставшая, серая, всё чего–то хочет.

Пальто тут недавно попросила. А зачем ей новое пальто? И с каких это денег?! Нет уж! В старом походит. Так он ей и сказал. Люська губы надула, обиделась. А чего обижаться?! Она, Люська, кто? Уборщица. Не пристало ей в обновках щеголять. Миша ее в жены взял, облагодетельствовал, а она еще недовольна? Заелась!..

Через два года супружеской жизни Люська забеременела. Не доносила и до четвертого месяца, «выкинула». Врачи сказали, надо было на сохранение ложиться, беречься. Но Люся не могла, муж и так не работает почти, да и матери тогда пришлось деньгами помогать…

После той неудачной беременности у Люси стала болеть спина. Профсоюз выбил ей абонемент в бассейн.

— Чего? Ты в бассейн собралась? — усмехнулся Мишка, когда Люся показала ему, какую шапочку купила себе: белую, в веселых голубых цветочках. И она Люсе очень шла, лицо становилось сразу подтянутым, Люся становилась похожа на киноактрису. — Чего ты нацепила, Люська?! Снимай. Тебе вредно будет в бассейне. Это же инфекция сплошная! А ты мне до сих пор наследника не родила. Нет! Переживешь. Давай–ка мы на меня все перепишем. Да. Мне не страшно, я не баба, мне не рожать!

И рассмеялся. А потом сгреб Люську к себе в объятия и поцеловал.

Люся упросила руководство бассейна переписать абонемент на мужа. Зачем? Ну… Ну может и правда, ему полезнее? А Люся и плавать–то толком не умеет…

Миша приходил в бассейн в середине дня, облачался в черные плавки, натягивал шапочку, долго разминался, крутил руками туда–сюда, тряс ногами, пыхтел, потом примеривался у бортика, прыгал неловко, кулем, фыркал. Плавал он неспешно, даже, как ему казалось, гордо, как настоящий хозяин этой жизни. Улыбался женщинам, подныривал, рассматривал, опять улыбался. Сделав пару заходов по дорожке туда–обратно, Миша вылезал, усердно растирался полотенцем, охал, а потом принимался боксировать с воображаемым противником, неловко занося кулаки и переступая толстыми, обрюзгшими ногами.

И казалось ему, что все на него смотрят с восхищением, а дамы так просто того гляди утонут от внезапно налетевшей на них влюбленности.

Кольцо Миша предусмотрительно снимал в раздевалке, пусть думают, что он свободен!

Пытался ли он завести с кем–то знакомство? Нет. Это слишком хлопотно и повлечет за собой неудобства. Возможно, даже придется объяснять Люське, куда делись деньги. Не скажешь же, что водил чужую бабу в кафе, угощал мороженым! А Люська деньги всегда считает, зараза, слюнявит палец и считает, а потом в шкатулку прячет…

Но вы не думайте! В семье у них главный все же Михаил. И деньги все его. По праву хозяина. И он платит за квартиру. И пусть Люськиными деньгами, но зато жилплощадь его, а Люська ею пользуется. И Миша милостиво терпит Люськину мать, за это тоже требуется компенсация! Теща невыносима, жадная, мелочная женщина.

Пару раз Ольга даже пыталась устроить скандал, упрекая зятя в наплевательском к ней отношении, но Миша тут же схватился за живот, велел вызывать скорую. Довела его Люськина мать своими укорами до язвы, как есть, довела!..

Язву у Миши не нашли, но отметили, что анализы плоховаты, что надо получше ухаживать за собой.

— Вот видишь! Это все ты и твоя мамаша! Уйди! Да уйди ты! — прогонял он теперь Люську, которая лезла с тарелкой, полной куриного бульона. — Убери! Смердит!

И толкнул жену так, что суп разлился на чистый пол и Люськин халат. Поднялась суета, а Миша отвернулся к стенке. Он боялся смерти, боялся, что вот так однажды скрутит его, и не спасут… И анализы плохие… Люська, собака, довела его до всего этого! Точно!..

И стало Мише себя очень жалко, так жалко, что он вцепился пальцами в уголок казенной подушки, сжался весь и застонал…

Люське стало жить еще труднее. На работе устанешь, придешь домой, а Миша опять недоволен, руку даже иногда поднимает.

— Люська, Гни да! Опять водку спрятала? Чего смотришь?! Да, пить буду! Буду, я сказал! — шипел муж, прижав тощую Люсю к стенке в прихожей. Прижал так, что крючки для курток больно впились ей между лопаток.

— Тебе нельзя водку, Миша! У тебя же гастрит! Плохо будет! — шептала перепуганная Люся.

— Это тебе сейчас плохо будет, поняла? Деньги куда делись? В шкатулке нет. Где?! — еще больше разозлился Михаил.

— Миш… Миша, отпусти, больно очень… — проблеяла Люська. — Деньги же я в сберкассу отнесла. Так надежнее. Вон, Скворцовых обокрали, и к Михайловым пытались залезть. Жизнь–то какая сейчас, Миша! А ты не нервничай. Тебе нельзя нервничать! У меня же в кошельке есть, сколько тебе надо?

Миша вырвал из ее рук кошелек, выгреб оттуда деньги, сжал их в кулаке, приложил его к Люськиному носу.

— Чуешь, кто в доме хозяин? То–то! — прошептал он и ушел куда–то.

А Люська села на табуретку, потерла место на спине, куда упирались железные крючки, сглотнула.

— Нет. Нет, это никакая не любовь! — замотала она головой. На лбу забилась челка, защекотала. — Жалко… Но что у ж теперь…

Медленно встала, добрела до комнаты, подумала, что надо бы нажарить картошки, но легла и уснула…

Ей вообще последнее время хотелось спать.

— Это у тебя депрессия! — авторитетно сообщила тетя Поля, выпростав вперед уставшие ноги с выпирающими на пальцах костяшками. — Я читала. Да и… Ну словом, во сне ж все хорошо, там ничего не беспокоит. Вот ты и спишь на ходу. Да–да! Недовольна поди жизнью–то? Михаил твой не прЫнц оказался? А как ты его обхаживала, как уж перед ним задом вертела! Я помню! А все ради чего? Квартира у него. Ты, Люська, мелочная натура! Ага! — Тетя Поля вдруг разозлилась, оттолкнула Люськину чашку. Из той на клеенку расплескался чай, разлился светлым пятном, потому что тетя Поля экономила заварку, себе лила щедро, а вот остальным… — Иди уже! Чего сидеть? Работать не хочешь? Мне что ли за тебя?!

Люся отрицательно помотала головой. Нет, за нее не нужно. Она сама. Всё сама…

… Её уволили после грандиозного скандала, ужасного, такого, какого больница не слышала уже лет этак семь. И не было Степанкова, чтобы ударить кулаком по столу и велеть всем этим бабам замолчать. Не было… Давно уж.

Люську обвини в том, что она, выдра бесстыжая, украла у пожилой пациентки сережки.

— Вот сюды! Сюды клала их, родимых, с бриллиантиками, сюды клала, на платочек! И в столовую ушла. Вернулась, их нет! Я всё облазила, товарищ доктор! — орала пострадавшая на всю палату. И показала даже, как она везде лазила. — Нету! Кто взял? А все эти ваши уборщицы! Знаем мы их! Глаза так и горят на добро чужое! Так и горят! Слышите?! Не найдете, я вас всех засужу! У меня связи, знаете, какие?!

Никто не знал, КАКИЕ связи у этой старухи, да и выяснять не хотелось. Никому не хотелось лишних проблем.

— Кто убирал? — спросила у старшей медсестры Фёдорова, врач, что в тот злополучный день была на смене.

— Люська… Но она не могла! Она девка честная, глупая даже, не сообразила бы…

А вот такие на вид глупые, «благостные», с чертами самопожертвования, бессловесные овечки и есть самые опасные! И именно из–за таких Федорова могла лишиться места!

Люську обыскали, сережек не нашли, но решили, что она их уже давно перепрятала.

И уволили. Пациентке принесли глубочайшие извинения, всячески теперь задабривали и умоляли не писать «в инстанции».

А Люська, оплеванная, униженная, совершенно не виноватая, шла по улице и плакала, как маленькая, навзрыд, вытирая рукавом нос и судорожно подергивая плечами.

И все, кажется, смотрели на нее с осуждением – она воровка, она сережки украла.

А Люське хотелось кричать, что это не она, что зря клевету только наводят, но кто ж ее будет слушать?..

Уволили. Эта мысль резанула как–то чересчур больно, у Люси даже голова закружилась. А как же они теперь жить–то станут? Как же Миша? Он и так последнее время злой ходит, чужой совсем, а как узнает, что Люсю выгнали с работы, совсем озвереет!..

И тут в нос врезался аромат жареной с луком картошки. Тянуло из распахнутого настежь окна ветхой трехэтажки. И как будто колбасой. Да, точно!

Боже! Люсе вдруг так захотелось, чтобы она пришла сейчас домой, и Миша усадил ее за стол, положил в тарелку вот такую же жареную картошку, колбасу, соленый огурец, пусть даже рюмку нальёт! Да–да! Люська не пьет, но сегодня… Сегодня надо.

— Да брось ты, Люся! — скажет ей Мишка, обнимет за плечи, потрясет немного. И Люськина голова заходит ходуном от этой ободряющей тряски. — Из–за ерунды расстраиваться… Да все у нас будет хорошо, слышишь!

И чтобы, как в сказке, все поменялось, наладилось само собой и стало ХОРОШО…

Люська даже ускорилась, так хотелось ей домой. Она быстро распахнула двери подъезда, кивая на ходу соседкам, вбежала внутрь, застучала туфлями по ступенькам.

— Люська–то совсем опустилась! Ревет, страшная, как смерть! — судачили про нее.

Но Люсе все равно. Она сейчас придет ДОМОЙ, сядет за стол и будет есть картошку и пить чай назло всем. Пить чай с мужем. И все у них с Мишей будет хорошо!

Хотела вставить в дверь ключ, но та уже была открыта.

Люся толкнулась внутрь, но что–то мешало распахнуть старую, обшитую дерматином дверь.

Нога в ботинке, знакомом ботинке с недавно замененными набойками. И авоська рядом на полу с бутылкой. И картошка рассыпалась, разбежалась черно–серыми шариками.

— Миша? Миша! Мишенька! — Люська закричала так, что зазвенело в ушах, и испуганно замолчали соседки на лавке во дворе. И вспорхнули с асфальта ошалелые голуби, метнулась в подвал местная кошка, жалкая, в лишае и с одним глазом. Метнулась и затихла, наблюдая из своего укрытия, как ворвалась во двор скорая, потом подъехали люди в форме, вынесли Мишу, накрытого чем–то, кошке было не разглядеть. А Люська, та самая, что кормила кошку каждый день, шла следом, вернее, ее тащили за подмышки два милиционера.

— Звать вас как? — за пять минут до этого спросили ее люди в форме, заглядывая Люське за спину, туда, где лежал Миша. И картошка.

— Люся, — прошептала женщина.

— Господи! По паспорту вас как? — закатил глаза участковый. — Вам лет уж сколько, а все «Люся».

Люська смутилась. Она плохо соображала.

— Людмила Тимофеевна, — наконец выдавила она. — двадцать семь.

— Ну то–то! Вменяемая вы, хорошо. Что стряслось у вас? Подрались? — участковый нахмурился.

Люська отрицательно покачала головой. Нет. Она не дралась. Никогда не дралась, ни с кем. И сережки она не брала. Так почему же на душе гадко и хочется картошки, жареной, со шкварками, хочется до боли в скулах?..

Картошкой ее угощал Степанков. Жарил прямо в больничной столовой, даром что заведующий отделением! Персонала не хватало, и он часто оставался на ночные смены. Или просто оставался, чтобы не быть дома, Люся не знала. Да и не важно. Но картошка у него всегда выходила отменная.

И от этого воспоминания Люська совсем расклеилась, закачалась, перед глазами поплыло, в животе противно заныло, а рот наполнился желчью.

— Врача! Мать вашу, где вы там?! — закричал участковый и неловко уложил Люську боком на лавку. — Женщине плохо!..

… — Людмила Тимофеевна! Ау! Ну глаза–то открывайте, я тут до вечера стоять не буду! — услышала Люська где–то рядом с собой голос, удивилась даже, у кого такое красивое имя, приоткрыла глаза. — Да–да! Открывайте! Смелее! Ну что, Людмила Тимофеевна, как себя чувствуете?

Люська огляделась, ища ту самую Людмилу, нахмурилась, удивившись, что в палате она одна.

— Так! Сосредоточились и слушаем меня внимательно! — отчеканила доктор.

И дальше говорила что– то странное про то, что Люська беременна, и что теперь надо себя беречь, хорошо есть, много спать, отдыхать. И что лежать в больнице придется долго, потому что «угроза». И надо с этим смириться, потому что «игра стоит свеч».

— Меня Люсей зовут… — зачем–то все поправляла доктора Люська.

— Ну знаете! Это неслыханно! — возмутилась та. — Вы — мать! Вы ребенка под сердцем носите, а все «Люська»…

И Люся ее узнала. Степанкова, жена… Они виделись только два раза – на похоронах заведующего отделением и когда отмечали его сорок дней.

— Взрослеть наконец надо, девочка! Взрослеть и из себя что–то представлять. Полы мыть – это почетно, наверное, но на это ребенка не выкормишь, на ноги не поставишь. И Люськами только коров в деревне кличут. А ты Людмила. Поняла? ЛЮД–МИ–ЛА! — строго, даже как–то яростно ударила кулаком по тумбочке Степанкова. — И выкини все дурное из головы. усвоила?

Люся–Людмила кивнула. Она выкинет, обязательно!..

…Михаила похоронили скромно, Люды на прощании не было, врачи не отпустили. Уже много позже Люська выкинула его плавки и шапочку, расчистила шкаф и в дальнем углу нашла пачку денег, её денег, которые Миша воровал из шкатулочки… Он воровал у жены деньги… Люда нахмурилась, но потом простила. Чего уж теперь…

И работа для Люды нашлась. Степанкова определила ее в больничный архив.

— Только ради памяти мужа моего, поняла? Сама из себя должна что–то представлять! — буркнула Степанкова. — Чай не девочка! Вдова и мать, даром, что тридцати нет.

Люська кивнула. Она будет «представлять»! Обязательно!..

…Тетя Поля мялась и вздыхала у окошка с надписью «скупка золота». Потом решилась, вынула из кармана пальто носовой платок, развернула, положила перед обросшим щетиной мужиком сережки с красными бриллиантиками.

— Вот, милый, своё продаю. Вот как вышло–то… Денег нет, ноги совсем больные, ты уж оцени хорошо, а?.. — заискивающе ткнулась она взглядом в суровое, с морщинами лицо.

Лицо кивнуло и пропало.

А тетя Поля испуганно обернулась. За ней стояла женщина с выпирающим из платья животом.

— Люська? Ты? — сглотнула тетя Поля и растерянно улыбнулась.

— Те самые? — не здороваясь, спросила Люда. — И не стыдно вам?

— Люсь, да ты чего?! Люсь, ну бес попутал, слышь! — зашептала тетя Поля. — Хочешь, пополам с тобой поделим деньги, а? Люсь, ну ты же хорошая девочка, ты же меня знаешь, Люсь! Ну чего ты, брюхатая, а скандалы устраивать собралась? Дело–то прошлое! Давай, поделюсь с тобой! Хочешь? Ты же меня знаешь, я не обману!

— Да ничего я не хочу! — Люда покачала головой. — И не знаю. И знать не хочу.

А потом медленно развернулась и пошла прочь. Она старалась идти прямо, но живот тянул к земле, да и слезы почему–то наворачивались на глаза. Но это ничего. Это мелочи. Главное, что все впереди будет хорошо!

… Людмилой Тимофеевной становиться было трудно, трудно учиться говорить «нет», трудно не взваливать на себя все в этой жизни, трудно отвоевывать место для маленькой Сонечки в яслях, трудно учиться ночами, только–только сцедив молоко из тощей груди, трудно вставать утром и улыбаться, хотя очень хотелось поплакать.

Трудно. Но так и рождаются люди, взрослые, самостоятельные, — через боль и страдания, когда вдруг понимаешь, что сказки закончились когда–то давно, и жить придется своим умом.

… Довольная, в красивом летнем платье и с ярко накрашенными губами Степанкова держала за руку Соню, пока ее матери, Людмиле Тимофеевне, вручали диплом, жали руку, что–то говорили.

— Ну вот, девка, и вышел из матери толк. А то всё «Люська» да «Люська»! Теперь хоть на человека стала похожа! — шепнула Степанкова Сонечке.

Соня радостно кивнула. Сегодня ее мама была самой красивой среди всех теть! И дома мама нажарит картошки, усадит Соню за стол и счастливо улыбнется.

У Сони очень хорошая мама, Людмила Тимофеевна. А Люськой зовут соседскую кошку. Вот так.

Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".