Один пассажир в пятом купе, и тот до конечной.
Галя, напарница из соседнего вагона, сказала это вскользь, уже уходя, Зинаида Павловна дремала в служебном и не сразу сообразила про «один». Потом поняла: весь вагон её, тишина и один человек, которому надо вскипятить чай.
Она встала, одёрнула форменную куртку. Полночь, состав покачивало. Где-то за Пензой уже, прикинула Зинаида Павловна. За окошком служебного мелькали неразличимые тёмные поля.
Прошлась по вагону, пусто. Всё чисто, постели выданы или собраны, как кому. Дошла до пятого, остановилась.
Из-за двери слышался тихий, чуть хрипловатый кашель. Потом, тишина.
— Чайку не хотите? — она не заходила, говорила в дверную щель. — Титан уже горячий.
— А-а, да. Спасибо. Заварка у меня своя, только кипятку налейте.
Голос. Она услышала голос, и что-то внутри замерло. Зинаида Павловна стояла у двери, держала пустой стакан в подстаканнике и не двигалась. Потом всё-таки пошла к титану.
Не он, сказала она себе. Мало ли голосов на свете.
Через пять минут занесла стакан в пятое. Мужчина сидел у окна, ссутулившись, смотрел в темноту. Лет пятьдесят пять, может, чуть меньше, постаревший, лицо в складках, виски совсем седые.
Он поднял глаза.
Зинаида Павловна поставила стакан на столик и вышла.
В служебном она открыла папку с билетами. Один листок, один маршрут.
Кравцов Д.С.
Дмитрий Семёнович. Дата рождения совпадала с той, которую она давно и старательно забыла.
Зинаида Павловна сидела в служебном купе и слушала, как стучат колёса. Бум-бум, бум-бум, ровно, деловито, без остановки. Двадцать семь лет, подумала она. Двадцать семь лет, а голос всё тот же.
Она вышла в коридор. Дошла до пятого. Заглянула.
Мужчина держал стакан двумя руками и смотрел на неё. Потом сказал:
— Здравствуй, Зина.
Узнал. Не сразу, не с первого взгляда, но узнал.
— Здравствуй, Митя.
Она прислонилась к дверному косяку. Вагон покачивало. За окном промелькнули огни какой-то деревни, и снова тьма.
— Ты давно на железной дороге? — спросил он.
— Пять лет.
— Не тяжело?
— По-разному. Привыкла.
Он кивнул. Виновато посмотрел на стакан.
— Зин, ты зайди. Хоть поговорим. Ехать ведь ещё до утра.
Она зашла. Не обязана была, но зашла.
Он рассказывал, негромко, слегка запинаясь. Ездил в кардиологический центр, сердце давно ноет, лечат. Дочка выросла, похожа на него, говорит, почти копия. Квартиру отдал им с мужем, сам перебрался в материну, однушка, зато своя. Мать умерла два года назад.
— Дочка помогает? — спросила Зинаида Павловна.
Он помолчал.
— Так вышло.
Вагон качнулся на стыке. Стакан на столике звякнул. Снаружи, за тёмным стеклом, ничего не было видно, только её собственное отражение, усталое, в форменной куртке.
И тут накрыло. Не больно, просто накрыло: майский вечер, мокрый асфальт, запах сирени из чьего-то двора. Она стояла под дождём в длинной юбке, юбка прилипала к ногам. Он говорил и смотрел в сторону, не на неё.
— Зин, ну прости. Я не мог. Там ребёнок, понимаешь? Я три дня назад узнал, и вот... Ну куда мне теперь...
— А я? — она слышала свой голос, слишком высокий, слишком громкий для мокрой улицы.
— Зин, ну она же ждёт ребёнка. Ребёнок же. Я же не могу... Я через неделю должен был... — он не договорил.
Она пошла. Не сказала больше ничего. Просто пошла, туши под глазами полно, юбка мокрая, на углу она остановилась и долго смотрела на фонарь, потому что фонарь хотя бы не смотрел в ответ.
— Ты не жалеешь? — спросил Дмитрий. — Ну, что так всё вышло...
Зинаида Павловна очнулась.
— Нет, — сказала она. — Не жалею.
Это была правда. Странная, прохладная, как стакан с остывшим чаем, но правда.
— Дочка придёт со временем, — добавила она и встала. — Помирятся. А ты здоровье береги, Митя. Сердце — это не тот орган, с которым шутить.
Он снова виновато усмехнулся. Протянул что-то через стол, шоколадка, «Российский», три четверти целый.
— Угостись.
— Не голодна. Спасибо.
Она вышла. Вагон покачивался ровно, привычно. Бум-бум, бум-бум.
Не поверите: ничего не болело.
Утром он ждал на станции, пока она выдавала постельное двум новым пассажирам, севшим ночью. Потом прошёл по перрону, ссутулившись, с небольшой сумкой. Обернулся у выхода. Она стояла у тамбура и смотрела.
Он поднял руку. Она кивнула.
Двадцать семь лет. И всего-то навсего.
Домой она добралась к полудню. Муж открыл дверь раньше, чем она дотронулась до звонка, видимо, слышал шаги. Молча взял сумку. Молча поставил чайник. Она прошла в комнату, сняла форменную куртку, повесила на спинку стула.
За окном шумел двор, дети, собаки, чья-то газонокосилка.
Хорошо, подумала Зинаида Павловна. Хорошо, что дома.
Встречали кого-то из прошлого через двадцать лет — и вдруг почувствовали, что уже не болит? Подпишитесь, здесь таких историй много.