В тот душный августовский вечер в хрущёвке на окраине Сургута пахло жареным луком и старыми обоями. На кухне мерно капал кран, будто отсчитывал оставшееся время. На столе, среди крошек и пластикового стаканчика с увядшими ромашками, лежала кипа казённых бумаг. Надежда, ещё не старая, но измотанная работой и вечной нехваткой денег женщина, держала в руках письмо от финансового управляющего. Её сын Костя, двадцатилетний студент с усталыми глазами, сел напротив, не снимая запылённых кроссовок.
— Мам, ну что там? Опять суды? — спросил он, кивая на гербовую печать.
— Да, Кость. Наш дом, на Десятой улице, в «Автомобилисте». Его хотят продать за долги отца. Управляющий включил в конкурсную массу. Участок и дом — всё, что осталось от Родиона.
Костя сглотнул. Перед глазами встал старый садовый домик с резным крыльцом, где пахло прогретой на солнце сосной и отцовским табаком. Там, на мансарде, до сих пор стояла его детская кровать. Отец умер как раз в тот день, когда суд признал его банкротом. Словно не выдержало сердце груза долгов.
— Но мы же там жить собираемся! — Костин голос дрогнул. — Серьёзно, мам, они не могут так. У нас с Катей нет другого своего угла.
— Управляющий заявил, что вы прописаны здесь, у меня. Квартира хоть и крошечная, двадцать девять метров на троих, но есть ипотека… Зато вы там зарегистрированы, значит, формально жильё есть.
Костя хлопнул ладонью по столу:
— Да какое это жильё? Одна комната, где Катька уроки делает на подоконнике. И каждый месяц банк может потребовать досрочного погашения, если ты просрочишь. Что тогда? На улицу?
Из комнаты выглянула десятилетняя Катя, лохматая и заплаканная. Она всё слышала.
— Кость, а помнишь, как папа варил варенье из наших яблок? Он говорил, что этот дом — наше гнёздышко, — тихо сказала девочка.
— Помню, Котёнок. И я обещаю: мы его не отдадим.
Через неделю Надежда от имени детей и Костя подали ходатайство в арбитражный суд — исключить земельный участок с кадастровым номером 86:03:0030406:363 и жилой дом 86:03:0030406:791 из конкурсной массы. Они ссылались на закон: наследственное единственное жильё нельзя продавать за долги наследодателя.
Судья первой инстанции, изучив документы, вынесла отказ. В судебном акте значилось: дети зарегистрированы и постоянно проживают в квартире, принадлежащей их матери и обременённой ипотекой. Правила об исполнительском иммунитете на спорный дом не распространяются, поскольку факт недостаточного размера квартиры сам по себе не даёт права на исключение имущества. Иначе, как записано в определении, нарушится баланс интересов конкурсных кредиторов и наследников в пользу последних.
Восьмой арбитражный апелляционный суд и Западно-Сибирский округ с этим согласились. Квартира есть — значит, не единственное жильё. Точка.
Костя, узнав об отказе, вышел во двор, до хруста сжал кулаки и заплакал беззвучно, как плачут мужчины, не привыкшие к бессилию. Катя молча прижалась к его плечу.
А через несколько дней, когда Надежда уже сидела над пустым кошельком, раздумывая, где взять денег на следующую инстанцию, на кухню тихо вошла Катя. В руках она держала стеклянную банку, завёрнутую в старую газету.
— Мам, вот, — девочка поставила банку на стол. Внутри позвякивали монеты и несколько смятых сотенных купюр. — Это я на планшет копила. Но дом важнее.
Надежда хотела возразить, но Костя перебил:
— А я с ближайшей подработки принесу. Вместе справимся. Давай попробуем ещё. На самый верх.
Надежда посмотрела на своих детей — усталых, но решительных — и кивнула. Она собрала последние деньги и отправила кассационную жалобу в Верховный Суд России. И там, в тишине совещательной комнаты, трое судей в мантиях — Букина, Ксенофонтова и Самуйлов — перечитали дело и нашли ошибку.
Верховный суд указал: дети и родители не имеют права собственности на имущество друг друга. Дети проживают в квартире матери по соглашению, регистрация — лишь административный акт, не наделяющий их вещными правами. Право дочери и сына на проживание полностью производно от права матери, а оно экономически неустойчиво: квартира в ипотеке, и в случае её неплатёжеспособности жильё может быть обращено во взыскание. Гарантировать детям сохранение крыши над головой такой актив не может.
Спорный дом и земля, напротив, свободны от обременений. Они достались наследникам непосредственно, тут их личное право, и оно абсолютно. Суд сослался на статью 38 Конституции, Конвенцию ООН о правах ребёнка, требующую первоочередного внимания к интересам детей. А главное — если бы должник был жив, его единственное жильё обладало бы исполнительским иммунитетом в силу пункта 3 статьи 213.25 Закона о банкротстве. Кредиторы не должны извлекать выгоду из его смерти, лишая детей последнего пристанища. Исходя из этого, спорное имущество подлежит исключению из конкурсной массы.
Когда Надежде пришло уведомление об отмене всех предыдущих решений, она долго не могла вымолвить ни слова. Костя выдохнул так, словно сбросил бетонную плиту, крепко обнял Катю и сказал:
— Собирайся, Котёнок. Поедем сажать твои любимые анютины глазки.
На том самом участке, где в августе пахнет спелыми яблоками и ещё чуть-чуть — отцовским табаком, они поставили на крыльцо старую скамейку. И впервые за долгое время смеялись.
Вывод простыми словами: в этой истории Верховный суд сказал ясно: если дети унаследовали дом от отца-банкрота, а сами живут в ипотечной квартире матери, которая не является их собственностью и которую могут в любой момент забрать, — такой дом нельзя продавать за долги. Суд защитил реальное, а не «бумажное» жильё. И напомнил, что кредиторы не вправе обогащаться за счёт смерти должника, лишая его детей крыши над головой.
*Имена изменены. Основано на реальном судебном решении:
Определение Верховного Суда Российской Федерации от 26.06.2024 по делу № А75-10710/2021.