Споры о наследии октября и цене коллективизации не утихают по сей день. Но мало кто помнит, что еще в 1970-е годы советский философ-марксист Михаил Лившиц дал развернутую критику взглядов Александра Солженицына. Его оценка писателя оказалась намного глубже, чем официальная позиция. Лившиц подметил противоречия в позиции Солженицына, которые тот так и не смог разрешить до конца своих дней.
Когда взгляды Солженицына совпали со взглядами Сталина
Лившиц обратил внимание на парадоксальное совпадение. Солженицын считал, что репрессии 1937 года стали расплатой за разгром крестьянства в конце 1920-х. Но ведь почти дословно то же самое говорил и сам Сталин! В 1937-м, когда в ЦК хлынул поток писем и жалоб, вождь цинично бросил: «А, взвыли! А когда мы тронули с места два миллиона крестьян — молчали?».
Философ подчеркивал: Сталин ощущал себя «бичом божиим», орудием исторической кары. И Солженицын, сам того не замечая, встал на ту же позицию — только с другим знаком. Оба видели в репрессиях логическое продолжение коллективизации. Разница лишь в том, что один это одобрял, другой осуждал.
Почему Солженицын остановился на полпути
Лившиц задавал неудобный вопрос: а почему Солженицын останавливается на событиях 1929-1930 годов? Разве коллективизация возникла на пустом месте? Разве возможен был этот разгром без жадного уравнительного раздела помещичьей земли, без той уравнительной волны, что захлестнула страну после октября?
Философ указывал: люди, проводившие «ликвидацию кулачества», — это крестьянские дети в гимнастерках и кожаных куртках. Они поддержали Сталина против партийного боярства и обрушились на своих же. Да, это была «революция сверху», как писал сам Сталин в «Кратком курсе». Но все равно революция — воплощение уравнительно-всеобщего начала, заложенного еще в 1917-м.
Мещанский вздор против исторической трагедии
К 1974 году, когда Лившиц приписывал эти строки к своим заметкам, Солженицын уже пришел к выводу: виновата сама революция. Философ называл такую позицию мещанским вздором, возвращением к самой жалкой обывательщине. Он противопоставлял Солженицыну Александра Блока, который в начале революции лучше понимал, почему горят помещичьи усадьбы.
Блок был мыслящим человеком из дворян, а не выходцем из кулаков и будущих офицеров военного времени, отмечал Лившиц. Поэт видел историческую трагедию там, где другие усматривали лишь разбой и беззаконие.
Неудобная правда о происхождении
Лившиц наносил точный удар: сам Солженицын являлся продуктом той уравнительной волны, которую он проклинал. Его предки из мелкопоместного дворянства сами когда-то участвовали в перераспределении богатств — просто раньше, чем «хунвейбины тридцатых годов». Предки Солженицына обрушились на оскудевшее высшее дворянство, привели к гибели тех самых «Вишневых садов».
Философ задавал риторический вопрос: почему же Солженицын не желает нести то наказание, которое считает справедливым по отношению к другим? Чем он лучше?
И самое главное — кем бы стал Солженицын без октябрьской революции? Проживал бы накопленное добро или, в лучшем случае, превратился бы в небольшого декадентствующего прозаика, эпигона Бунина.
Что дала революция Солженицыну
Лившиц подчеркивал горькую иронию: революция дала Солженицыну все. Общий душевный подъем тех лет. Народную трагедию в качестве самого значительного содержания его творчества. Без революции не было бы ни «Архипелага», ни «Одного дня Ивана Денисовича», ни мировой славы писателя.
О чем писал бы Солженицын в тихой провинциальной жизни? Про любовь? Философ саркастически замечал: это было бы зрелище не для слабонервных.
История действительно жестока в своей диалектике. Солженицын стал известным писателем именно благодаря той революции, которую проклинал до конца дней. Без этой трагедии не было бы и самого Солженицына как литературного явления.
Лившиц оказался прав в главном: невозможно вырвать одну страницу из истории, оставив другие нетронутыми. Революция, коллективизация, репрессии — звенья одной цепи. И Солженицын сам был частью этой истории, хотел он того или нет.