Эксгумация с последующим перезахоронением не была для России XIX века ни исключением, ни чем-то из ряда вон выходящим. Но и обычной практикой ее назвать было нельзя: к ней прибегали прежде всего в дворянской среде, где имело значение родовое кладбище, фамильная усыпальница, сама идея «своей земли» для последнего упокоения.
Перенос праха Михаила Лермонтова после гибели на дуэли подчинялся именно таким правилам. Формально процедура была известна и регламентирована, но на деле растянулась почти на девять месяцев. Все это время бабушка поэта, Елизавета Арсеньева, добивалась высочайшего разрешения перевезти внука из Пятигорска в Тарханы и похоронить его в семейной усыпальнице.
Ситуацию осложняло то, что Лермонтов погиб на дуэли, запрещенной законом. Поэтому прошение о перезахоронении рассматривали не на месте, а в Петербурге — через МВД и военное ведомство. После высочайшего соизволения дело не завершалось, а лишь перешло в следующую стадию: нужно было проложить маршрут, уведомить гражданских губернаторов по пути следования, согласовать действия с церковными властями и только затем отдать распоряжение пятигорским властям о вскрытии могилы.
Для самой процедуры Елизавета Арсеньева направила из Тархан троих доверенных людей. Среди них был Андрей Соколов, давний «дядька» и камердинер Лермонтова. В начале апреля 1842 года в присутствии медика и представителя надзора тело поэта, как сказано в рапорте, «по вырытии из могилы» было извлечено; гроб осмолили и поместили в свинцовый футляр. Открывали ли его, документ не уточняет — и вряд ли в этом была какая-либо практическая необходимость.
А дальше начался долгий путь в Пензенскую губернию — фактически через половину территории европейской части империи, около 1000 верст пути гужевым транспортом. В город Чембар (нынешний Белинский) гроб прибыл в начале мая, на следующий день его доставили в Тарханы, а 5 мая 1842 года состоялось захоронение останков Лермонтова на семейном кладбище рядом с могилами его матери Марии Михайловны и деда.
В том же году над семейным захоронением возвели часовню, почти без изменений дошедшую до наших дней. Но прах поэта в ней беспокоили, и не один раз. Впервые это произошло в 1936 году, когда решили проверить слухи о запущенном состоянии усыпальницы. В поисках гроба Лермонтова вскрыли пол часовни, потревожили захоронение его бабушки и лишь затем обнаружили свинцовый саркофаг. Убедившись в его целости, склеп снова засыпали землей. Впрочем, ненадолго.
Замысел превратить усыпальницу в своего рода мавзолей, открытый для обозрения, оказался на редкость живучим. Не помогла и извечная нравственная заповедь: не тревожь покойного. Наверх отправили ходатайство об открытии склепа, и в 1939 году центральные органы Наркомпроса дали разрешение.
В часовне вновь застучали ломы и лопаты: под полом прорыли траншею, разобрали одну из боковых стен склепа и вместо нее поставили низкую металлическую решетку. В таком виде усыпальница существовала до 2013 года, когда было наконец решено вернуть захоронению его исторический облик.