Я не неудачник. Я коллекционер.
Тридцать свечей, торт и решение, которое меня чуть не убило.
Глава 5.
Тридцать свечей и одна петля (не та, о которой вы подумали).
Мне исполнилось тридцать. Я сидел в пустой квартире, передо мной стоял дешёвый торт с надписью «Поздравляем!», и я точно знал: я никому не нужен. Но именно в этой пустоте мне предстояло принять самое важное решение в моей жизни.
Тридцать лет Эдику Зайцеву исполнилось в полном одиночестве.
Это не было трагическим совпадением или чьим-то злым умыслом. Он сам так решил. За неделю до даты он удалил аккаунты из соцсетей, выключил звук на телефоне и заперся в своей съёмной конуре, которую гордо называл «студией». Он не хотел слышать фальшивых поздравлений от людей, которым на него плевать. Он не хотел видеть мамино грустное лицо, в котором читалось: «Сынок, ну когда же у тебя всё наладится?».
Он купил в супермаркете дешёвый торт с надписью «Поздравляем!» (без имени, универсальный), пачку самых дешёвых свечей и бутылку портвейна. Федорин Алкогольный Утренник — получил внеочередное повышение до — Федориного Алкогольного Вечера.
Он сидел за столом, воткнул в торт три свечи (по одной за десяток лет) и зажёг их. Огоньки дрожали, отражаясь в его глазах. Он смотрел на них и молчал. Загадывать было нечего. Желаний не осталось. Только колючий ком в груди, который мешал дышать.
Анатомия колючего кома.
Этот ком был соткан из сотен нитей. Там были обрывки фраз, лица, звуки разбитых костяшек, запах дешёвого алкоголя, тени уходящих женщин. Но главное — там была борьба. Два волка, грызущие друг друга насмерть.
Первый волк — Эго. Его тёмная, звериная часть, которая требовала крови.
— Ненавидь! — рычал он. Голос был низким, вибрирующим, как басовая струна. — Ненавидь их всех! Предателей, которые уходили, целовали тебя в щёку, а сами уже паковали чемоданы. Начальников, которые увольняли тебя с улыбкой, зная, что тебе нечем платить за квартиру. Друзей, которые кидали при первой же возможности, потому что ты для них — просто удобный дурак. И этот мир — подлый, несправедливый, гнилой! Ты жертва! Ты праведник в аду! Ты имеешь полное право на гнев! На месть! Хватит подставлять вторую щёку — укуси первым! Стань таким же, как они!
Второй волк — Природа. Тихий, уставший, но непреклонный.
— И что? — ответил он почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше стали, чем во всех криках Эго. — Укусишь — и что дальше? Станешь одним из них? Будешь ходить с той же ухмылкой, с какой Виталик обещал тебе «братскую поддержку»? Будешь смотреть на людей и прикидывать, как их использовать? Ты же пробовал. Помнишь косуху? Помнишь, как пытался говорить как браток? Тебя раскусили за секунду. Потому что ты не умеешь быть злым. Это не твоя природа. И дело не в слабости. Дело в том, что ты — другой.
— Другой — значит, лишний! — взревело Эго. — Другой — значит, вечная жертва!
— Другой — значит, другой, — спокойно ответила Природа. — И это всё. Остальное ты придумал сам.
И эта борьба разрывала его на части. Он хотел ненавидеть, взрываться, кричать, чтобы эго насытилось. Он пробовал. Вспыхивал гневом на пустом месте. Хлопал дверьми. Кричал в подушку. Но вспышка гасла, как те свечи на торте, и на смену ей приходила тошнотворная пустота. Потому что, остыв, он понимал: никто не виноват.
Вот это было самое страшное открытие.
Не Виталик с золотыми зубами виноват — он просто использовал доверчивость, которую Эдик сам ему предложил. Не Вера-аферистка виновата — она просто взяла то, что плохо лежало, включая его глупое сердце. И даже гопники в девяносто восьмом не виноваты — они били не его, они били «лоха», а лохом он был тогда, потому что сам нацепил на себя эту роль.
Никто не виноват. Только он сам.
Его эго взвыло от этой мысли, как раненый зверь. Ему было физически больно. Боль в груди, отдающая в левую руку. Он даже испугался — не сердечный ли приступ? Но это был не инфаркт. Это была агония его гордыни.
Руки опускаются.
Он задул свечи. Не загадывая желаний. Просто чтобы не устроить пожар.
Взял стакан с портвейном. Посмотрел на свет сквозь мутное стекло.
И тут накатило. Не гнев. Не печаль. А полное, абсолютное, вселенское опустошение. Он понял, что сдаётся. По-настоящему. Не для того, чтобы через час снова вскочить. А навсегда.
«Всё. Я проиграл. Я не могу быть злым. Я не умею. И добрым быть не могу — меня сжирают. Я — никто. Ошибка системы. Брак сборки».
Он опустил руки. В прямом смысле. Положил их на стол, ладонями вверх, как мертвец.
Это была капитуляция перед самим собой. Чистая, без примеси пафоса. Он признал, что вся его жизнь — это бег по кругу. Падение — подъём. Доверие — предательство. Драка — больница. Любовь — разбитое сердце.
Он просидел так час. Или два. Портвейн закончился. Торт засох. Свечи оплыли восковыми слезами на слово «Поздравляем!».
И снова встаёт
А потом случилось то, чего он сам не ожидал.
В полной тишине, в густом мраке своей конуры, он вдруг произнёс вслух:
— Ну и что?
Голос был чужим. Хриплым, прокуренным, но каким-то удивительно спокойным.
— Ну и что, что я не умею ненавидеть? Ну и что, что я не такой, как они? Это же... Я же... Я — это я. Другого у меня нет.
Это была не эйфория. Это была тихая, холодная констатация факта. Как бухгалтерский отчёт. Дебет — его природа. Кредит — жестокий мир. Баланс не сходится. Но ликвидировать предприятие он не будет. Потому что он — единственный сотрудник, директор и уборщик в этой фирме под названием «Жизнь Эдика Зайцева».
Он снова поднял руки. Сжал их в кулаки. Костяшки, ещё не зажившие после удара о стену, заныли. Но он не ударил. Он просто сжал.
Он ничего не забыл. Не простил. Не понял. Но он принял решение, которое сам не заметил. Он отпустил своё эго. Не победил его, нет. Просто перестал кормить. Как назойливого кота, который орёт под дверью. Оно ещё будет орать. Ещё будет требовать мести и ненависти. Но он знает: это не его голос. Это голос боли, которую он больше не будет тащить на себе.
Он не сломался. Он просто перестал пытаться быть кем-то другим.
Ему тридцать лет. Лысеющий, битый, кривоносый, с трясущимися руками. Он сидит перед остывшим тортом и смотрит в пустоту. И в этой пустоте впервые за долгие годы мигает крохотная, тусклая, но живая искра.
Не надежды на чудо. А надежды на то, что он выдержит.
Что его метод — «упасть, отлежаться, встать» — и есть его жизнь.
Впереди было ещё десять лет до сорока. Десять лет новых падений. Но именно в эту ночь, без свидетелей и фанфар, Эдик Зайцев стал собой.
"Мы не можем выбрать свою природу. Но мы можем выбрать — кормить своих демонов или посадить их на диету. Кажется, я наконец-то перестал быть для них рестораном".
Продолжение следует...
Я не неудачник. Я коллекционер.