В сентябре созрели томаты.
Не все сразу — по одному, по два. Сначала один куст, потом второй. Я заметила первый покрасневший плод в начале месяца, в пятницу утром, когда поливала. Просто стояла с лейкой и смотрела. Маленький, размером с крупную вишню, тёмно-красный, почти бордовый.
Я его сорвала. Съела прямо у подоконника — тёплый, сладкий, с тонкой кожицей, которая лопнула на зубах. Немного кислый в самом конце.
Потом долго стояла и смотрела на куст.
В марте я купила четыре горшочка с маленькими зелёными росточками. Было немного смешно и немного страшно — я не умела выращивать ничего, никогда. Теперь стояла у подоконника с красным пятном на языке и думала: вот оно как бывает.
Июль и август прошли тихо.
После отпуска я вернулась другой — не резко, не заметно сразу, но по-другому. Что-то в тех десяти днях у моря, что-то в красном купальнике и рыбном рынке в шесть утра, что-то в том, как я ела рыбу одна за столиком на двоих и не чувствовала ничего, кроме того что рыба хорошая, — что-то переставило что-то внутри. Тихо, без объявлений.
В июле я перестала считать месяцы.
Заметила это случайно — в середине июля, в воскресенье. Пила кофе на кухне, смотрела на томаты, и вдруг поняла, что давно не думала: «семь месяцев», «восемь месяцев». Просто жила. Просто июль.
Это было хорошо.
На курсах итальянского к июлю нас стало семеро — одна девушка уехала на лето и не вернулась. Лена, преподаватель, сказала: так бывает, не страшно. Мы продолжали. К августу я умела рассказать о себе, заказать еду и спросить дорогу. Немного — но моё.
Август был жарким, душным, московским.
Я переставила кресло в маленькой комнате поближе к вентилятору. Читала вечерами — книга в месяц, иногда больше. Ира спрашивала: что читаешь? Я рассказывала. Она рекомендовала что-то в ответ. Так сложился маленький список, который я записывала в блокнот с цветочной обложкой.
Он не звонил. Я не звонила.
В конце августа я встретила его второй раз.
Не на улице — в кафе, случайно. Я пришла с Ирой на обед, мы сели у окна, и я увидела его за дальним столиком. Он сидел с кем-то — мужчина, явно рабочая встреча, папка на столе, оба смотрели в ноутбук.
Я смотрела на него секунды три. Потом повернулась к Ире.
— Смотри, какое меню. Рыба есть?
— Есть, — сказала она. — Сибас.
— Беру сибас.
Мы сели обедать. Я не смотрела в ту сторону. Не потому что было больно или страшно — просто незачем. Он обедал, я обедала. Разные столики, разные дела.
Уходя, я прошла мимо его стола.
Он поднял взгляд. Кивнул. Я кивнула. Мы вышли.
На улице Ира спросила:
— Он там был?
— Да.
— И?
— И ничего, — сказала я. — Сибас был хороший.
Она посмотрела на меня. Потом улыбнулась.
— Хороший признак.
— Ты уже второй раз это говоришь, — заметила я.
— Потому что так и есть.
Мы пошли обратно на работу. Сентябрь начался через три дня.
В сентябре на курсах добавили новую тему — описывать место, где живёшь.
Лена сказала: по-итальянски, три-четыре предложения. Я писала долго, зачёркивала, начинала снова. Вышло что-то вроде: abito a Mosca. Ho un appartamento piccolo. Ho una finestra con i pomodori. — Я живу в Москве. У меня маленькая квартира. У меня окно с помидорами.
Лена прочитала. Улыбнулась.
— I pomodori sono una cosa seria, — сказала она. — Помидоры — это серьёзно.
Группа засмеялась. Я тоже.
Потом, уже дома, я думала об этих трёх предложениях. Москва. Маленькая квартира. Окно с помидорами. Девять месяцев назад у меня было другое описание — или, скорее, не было никакого, было только то, чего не стало. Теперь есть что сказать. Даже на чужом языке.
В сентябре я впервые приготовила что-то из своих томатов.
Не рецепт из интернета — просто так. Порезала помидоры — их к тому моменту накопилась небольшая миска, штук двенадцать. Добавила базилик с того же подоконника, оливковое масло, соль. Сыр нашёлся в холодильнике — твёрдый, чуть солоноватый. Хлеб поджарила.
Поставила на кухонный стол. Посмотрела.
Потом съела медленно, без телевизора, без телефона. Просто сидела и ела. За окном шёл первый по-настоящему осенний дождь — не летний, короткий и тёплый, а долгий, серый, с запахом мокрой земли и чего-то древесного.
Это был хороший обед.
Я написала маме: попробуй посадить томаты на следующий год. Она ответила: у меня же нет балкона. Я ответила: на подоконнике тоже растут. Мама прислала смайлик с помидором и написала: подумаю.
Мы переписывались каждый день теперь — это стало привычкой незаметно, где-то в августе. Короткие сообщения, без повода. Что ела. Какая погода. Смешное про соседку Нину Александровну, история с которой, кажется, никогда не заканчивается.
Это было хорошо — то, что мы разговаривали чаще.
В середине сентября на курсах итальянского мы разбирали прошедшее время.
Passato prossimo. Я записывала глаголы в блокнот: andare — andato, venire — venuto, essere — stato. Лена говорила медленно, давала время записать. Потом просила каждого составить три предложения — про себя, на прошедшем времени.
Я написала: Ho mangiato un pomodoro. Ho letto un libro. Sono andata in vacanza.
Я съела помидор. Я прочитала книгу. Я ездила в отпуск.
Лена проверила. Сказала: правильно, но «поехала в отпуск» будет ho fatto una vacanza или sono partita. Я записала. Потом смотрела на свои три предложения — смешные, простые, такие маленькие — и думала: но это правда. Это всё правда.
Я съела помидор, который сама вырастила.
Я прочитала, кажется, шестнадцать книг с января.
Я ездила в отпуск одна и вернулась другой.
Маленькие факты маленькой жизни. Но они мои.
Конец сентября принёс холод — резко, как умеет только Москва. В один день надела пальто. Не то, что было раньше, серое, которое мы выбирали вместе — то я отнесла в комиссионку ещё в феврале, не жалея. Новое — тёмно-зелёное, длинное, с большими пуговицами. Купила в августе, примеряла долго, взяла сама.
Шла на работу в этом пальто, в первый холодный день.
Липы вдоль проспекта — те самые, у которых я останавливалась в январе, когда снег лежал на ветках толстыми белыми валиками — стояли в сентябре жёлтые. Не все ещё, часть, но жёлтые. Ранняя осень, тихая.
Я остановилась.
Вспомнила январь. Как стояла здесь же, с сумкой через плечо, и думала: красиво. Просто красиво, без хвоста. Это было первое такое — моё, без чужого участия.
Сейчас — жёлтые ветки. Тоже красиво. Тот же тротуар, та же сумка. Другое пальто. Девять месяцев прошло.
Я постояла минуту. Потом пошла дальше.
На работе Ира поставила на мой стол маленькую тыкву — декоративную, оранжевую, с пупырышками.
— Октябрь скоро, — объяснила она. — Сентябрь надо проводить правильно.
— Это как?
— Вот так, — она показала на тыкву. — Чтобы было что-нибудь оранжевое.
Я поставила тыкву рядом с монитором. Она была круглая, твёрдая, очень оранжевая на фоне серого экрана. Я смотрела на неё весь день и улыбалась — несколько раз, ни с того ни с сего.
Последнее воскресенье сентября я провела у мамы.
Приехала утром, как в январе, но теперь это было не спасение — просто выходные у мамы. Она снова напекла пирогов — на этот раз с капустой и с яблоками. Мы пили чай, говорили про её соседку, про мой итальянский, про то, как она собирается перекрасить кухню.
— В какой цвет думаешь? — спросила я.
— Вот смотрю, — она показала на телефон. — Тут пишут — шалфей сейчас модный.
— Шалфей — это зелёный такой?
— Ну да, серо-зелёный.
— Красиво будет, — сказала я.
Она посмотрела на меня — внимательно, как она умеет.
— Хорошо выглядишь, — сказала она просто.
Я не ответила сразу. Взяла пирог с яблоками, откусила.
— Хорошо себя чувствую, — сказала я. — Почти удивительно.
— Почему удивительно?
Я подумала.
— Потому что в январе не очень верила, что так будет.
Мама кивнула. Не стала говорить «я знала» или «я же говорила». Просто кивнула и налила мне ещё чаю.
Это было правильно.
Вечером она снова задремала в кресле под старый советский фильм. Я укрыла её пледом — тем же, что в январе. Выключила звук, досматривала в тишине.
Смотрела на её лицо во сне — спокойное, немного смешное в этой дремоте — и думала: январь и сентябрь. Один и тот же плед, одно и то же кресло. Но что-то внутри меня стоит иначе. Не лучше и не хуже — просто иначе, устойчивее.
Домой я вернулась в темноте — сентябрь темнеет рано, это его особенность.
Открыла дверь. Прихожая, полка, моё пальто на крюке. Тёмно-зелёное. Прошла в кухню. На подоконнике — горшки. Томаты уже почти все сорваны, куст поредел, но несколько штук ещё краснели в темноте. Базилик стоял бодро. Кактусовое трио — без изменений, как всегда. Они, кажется, вообще не меняются. Это их способ быть.
Я поставила чайник.
Пока закипал, открыла блокнот с цветочной обложкой. Написала: сентябрь.
Потом подумала и написала дальше: томаты созрели. Tартин с базиликом. Жёлтые ветки лип. Тёмно-зелёное пальто. Passato prossimo. Оранжевая тыква на столе. Пироги у мамы.
Список вышел короче, чем июньский. Но плотнее как-то. Каждое слово — весомее.
Чайник закипел. Я заварила чай.
Прошла в маленькую комнату. Горчичное кресло стояло у окна, торшер рядом. За стеклом — сентябрьская Москва: фонари, мокрый асфальт, редкие машины. Двор внизу пустой, тихий.
Я села. Взяла книгу.
Девять месяцев прошло. Три осталось.
Я открыла книгу на закладке и начала читать.
За окном шёл дождь — тот же самый долгий, осенний, московский. Торшер давал жёлтый свет. Горчичное кресло держало.
Этого было достаточно.