Я помню, как бабушка рассказывала мне эту историю. Она сидела у окна, перебирала спицы с вязанием — привычные движения, знакомые мне с детства, — и говорила негромко, будто заново проживала те события. Иногда замолкала на полуслове, смотрела куда‑то вдаль, за пределы комнаты, и я затаивала дыхание, боясь спугнуть момент.
Необычная, почти мистическая история случилась с моей прабабушкой Евдокией в конце войны.
То было Вербное воскресенье. Деревня, уставшая от долгих лет лишений, пыталась найти утешение в привычном укладе жизни. Евдокия вышла из сельской церкви, вдыхая влажный весенний воздух, и в тот самый миг по руке её резко стеганула вербой женщина, которую в деревне сторонились и шептались, что она — колдунья. Евдокия лишь вздрогнула, поправила платок и, отойдя от первого недоумения, пошла домой, стараясь не придавать случившемуся особого значения. Но с того дня всё изменилось.
Вскоре Евдокия занемогла. Каждую ночь, ровно в полночь, из её груди вырывался крик — не её голос, чужой, низкий, леденящий душу. В народе такое называли одержимостью бесами. Прабабушка чувствовала в себе другого человека — мужской дух, который пробуждался с наступлением темноты. Он кричал, бранился, требовал еды. И так продолжалось пять долгих лет.
Моя бабушка, невестка Евдокии, поначалу смертельно боялась этих ночных перевоплощений. Особенно тяжело было оттого, что из‑за послевоенной бедности они спали с бабушкой на одной кровати. Бабушка вспоминала, как сжималась в комок, прислушиваясь к тяжёлому дыханию свекрови, ожидая неизбежного. Но со временем страх притупился. Мужской голос, вырывавшийся из груди Евдокии, как будто понял её тревогу: он уверял, что детей и её саму не тронет, просил не бояться.
Бабушка покорно вставала по ночам, готовила еду и кормила свекровь. Евдокия, прежде никогда не отличавшаяся аппетитом, теперь ела за троих. Она стремительно полнела. По словам бабушки, вес дошел до ста пятидесяти килограммов, больная почти не вставала с постели. Измученная ночными кошмарами, она засыпала лишь к утру. Днём же была совершенно обессилена — странная болезнь высасывала из неё все силы.
Потеряв надежду на «самоизлечение», родные решили действовать. Евдокию в один из дней осторожно уложили на повозку и повезли в город — к бабке, которая, по слухам, умела «отчитывать» одержимых.
Старуха, окинув Евдокию пристальным взглядом, покачала головой:
— Поздно привезли, — хрипло произнесла она. — Раскормили вы его. — И кивнула на прабабушку, имея в виду вселившегося беса.
Евдокия взмолилась, стала уговаривать знахарку помочь. Она больше не могла жить в своём теле, скованная ужасной сущностью. Бабка согласилась отчитывать, но предупредила родных: Евдокия может умереть.
Перед обратной дорогой, когда Евдокию, уже почти в бессознательном состоянии, снова уложили на повозку, бабка отозвала моего деда в сторону:
— Умрёт мать твоя — будет дорога под горку. Отпусти лошадь, а сам отойди подальше. Бес будет выходить, может переселиться в другого человека.
Дед, ошеломленный и испуганный, запомнил каждое слово.
Они двинулись обратно. Когда повозка въехала в Сучковскую лощинку — то самое место, о котором до сих пор ходят недобрые слухи в тех краях, — дед сделал, как велела бабка-ведунья. Он отпустил вожжи, и лошадь неторопливо покатила повозку вниз по склону, а сам отстал на несколько шагов.
Он не раз повторял, что видел это своими глазами: чёрный сгусток, похожий на клубящийся шар, отделился от тела лежащей на повозке матери и, кувыркаясь, покатился в сторону леса, исчезая среди деревьев.
Когда они миновали лощинку, дед догнал повозку. Евдокия была мертва.
Бабушка замолчала — вязание давно замерло в руках — и застыла взглядом в окне.
За всю мою жизнь я ни разу не ловила ее на вранье или преувеличении. И хотя мой внутренний скептик велит включить логику и не верить бабушкиному рассказу, я не могу не допускать, что в нашем мире есть что-то неизведанное.
Верите в такое или скептик внутри побеждает?