Я до сих пор прячу тесты на беременность в дальний ящик. Не от мужа, а от его матери.
Звучит глупо, понимаю. Нормальная женщина двадцати восьми лет прячет аптечную полоску за колготками, между зимними носками, и каждый раз проверяет: на месте ли. Будто тест может сбежать, будто тест — это улика. Но я объясню.
У моей свекрови Дианы есть способность — так это называет мой муж. Не «причуда», не «странность», а именно «способность», серьёзно, с нажимом. Диана видит вещие сны. А мой муж в них верит — целиком, с потрохами, так, что мне иногда становится не по себе.
И вот однажды Диане приснилась моя дочь. Моя, которой не существует. С этого всё и началось.
Мы с Борисом живём в Гусь-Хрустальном, возле старой проходной стекольного завода. Борис там работает охранником, и это, надо сказать, звучит внушительнее, чем выглядит. Мой муж тонкий, узкоплечий, с тяжёлыми тёмными волосами и привычкой говорить так тихо, что переспрашиваешь по три раза. Охранник, от которого и муха не убежит, потому что не заметит.
Четыре года назад мы въехали в свою квартиру. Однушка на Калинина, второй этаж, окна во двор. В первый вечер у нас не было ничего: матрас на полу, две тарелки, кастрюля и кипятильник. Борис лежал на этом матрасе, смотрел в потолок и говорил, что потолки высокие, значит, повезло. Я смеялась так, что соседи постучали по батарее. Кстати, с теми соседями мы потом три года не здоровались, но это уже другая история.
Тогда было хорошо, по-настоящему хорошо, без оговорок. Ребёнка мы хотели оба. Я работаю воспитателем в детском саду, целый день с чужими детьми, и каждый вечер прихожу домой с ощущением, что живу в черновике собственной жизни. Борис хотел дочку, именно дочку, не сына, с бантиками, с именем, которое уже выбрал, но пока не говорил. Год пытались, полтора, два — ничего.
А потом появилась Диана со своими снами.
Диану я видела и раньше, конечно. Она жила в пяти минутах от нас, на Интернациональной, первый этаж с палисадником. Сутулая, худая, с тёмной косой на затылке и родинкой над губой. Всегда в вязаной шапке, даже летом, даже дома, потому что мёрзла. Говорила нараспев, с паузами, будто прислушивалась к чему-то, чего я не слышала. И любила начинать разговор со слов «А вот послушай…», после чего шло что-нибудь про сон, примету или знак.
Борис называл её «моя ведьма», ласково, с восхищением, так говорят про чудо, в которое хочется верить.
И ведь кое-что действительно сбывалось. Мелочи. Диане приснилось, что у соседки потечёт батарея, и батарея потекла через неделю. Приснилось, что Борис порежет палец, и он порезался на следующий день, когда чистил рыбу. Приснилось, что свет отключат в четверг, а отключили в пятницу, но кому какая разница. Диана и сама говорила: «Плюс-минус день, сны не часы».
Я относилась к этому спокойно. Совпадения, не больше. Батареи текут, пальцы режутся, свет отключают: для этого не нужны пророческие сны, нужен старый дом и муж, который не умеет обращаться с ножом. Но спорить не хотелось, и я молчала.
Позвонила Диана в среду, около девяти вечера. Я мыла посуду, Борис сидел на диване с телефоном. Я слышала только его сторону разговора: «Ага… Серьёзно?.. Мам, правда?..», и голос у него становился всё выше, всё звонче, будто ему пообещали что-то невозможное.
Он положил трубку и посмотрел на меня. Глаза блестели.
— Матери приснилась девочка. Наша. Тонь, у неё же всегда сбывается, ты знаешь.
У меня на тот момент была задержка. Четыре дня, может, пять. Я давно перестала считать: когда два года подряд каждый месяц ждёшь и каждый месяц ничего, организм устаёт от надежды.
Но Борис уже не слушал. Он вскочил с дивана, схватил куртку с вешалки и стал выворачивать карманы — посыпались чеки, ключи, огрызок карандаша. Набрал друга, потом другого, потом отменил звонок, решив, что рано, сглазим, и снова сел, и снова вскочил. Руки у него не находили себе места.
Я стояла с мокрой тарелкой в руках. В животе холодело, но не от радости, а от того, что он поверил так быстро. Не мне. Сну.
На следующий день я купила тест. Не в аптеке возле почты, где все друг друга знают, а в «Магните», где есть стойка со всякой мелочью и никто не смотрит, что берёшь. Сделала утром, по инструкции: одна полоска. Показала Борису. Он взял коробку, повертел, прочитал инструкцию, будто там мог быть подвох.
— Может, рано ещё? Сделай завтра.
Сделала завтра — одна полоска. Купила другой тест, другой фирмы, подороже, и опять одна.
Борис сидел на краю ванны и крутил коробку в пальцах. Я стояла в дверях, прислонившись к косяку. За стенкой соседский телевизор бубнил про погоду.
— Борь, — я постаралась не повышать голос, — нет беременности. Просто задержка, бывает.
Он поднял голову, и лицо у него было белое.
— Ты просто не хочешь, — он выдавил это тихо, сквозь зубы, и от этого стало страшнее, чем от крика. — Матери приснилось. Она не ошибается. Значит, ты что-то делаешь не так.
Я прикусила губу так, что почувствовала вкус. Слова разбежались, и я стояла с тремя пустыми тестами в руке, а мой муж смотрел на меня так, будто я его обокрала.
— Это тест, Борис, он не умеет врать.
Борис, конечно, рассказал матери, и я не ждала другого. На следующий вечер Диана сидела у нас на кухне, в своей шапке и поношенном кардигане, и пила чай из моей кружки. Свою она не признавала, всегда брала ту, что стояла ближе к краю.
— А вот послушай, Тонечка, — начала она нараспев, и я привычно напряглась. — Я тебе ничего плохого не скажу, ты же знаешь. Но сон был ясный. Девочка. Светленькая, на тебя похожа.
— Диана Сергеевна, — я старалась говорить ровно, — тесты отрицательные. Три штуки. Я не беременна.
— Тесты! — она махнула рукой. — Тесты бумажки. А сон был живой. Я ей пальчики считала.
Она говорила это мягко, без нажима, и в первые минуты мне даже стало неловко за свою настороженность. Подумаешь, свекровь рассказывает сон, бывают свекрови и похуже.
Но потом Диана достала из кармана кардигана смятый листок и развернула его на столе. Список. Травы, которые «помогают»: боровая матка, красная щётка, шалфей.
— Попей, Тонечка. Месяц попей, и всё будет. Мне же не зря приснилось.
Борис стоял у косяка и молчал. Кивал. Руки держал в карманах куртки и перебирал что-то пальцами, не вынимая.
Я отказалась вежливо. Диана ушла, оставив листок на столе.
Через неделю она пришла снова, на этот раз с банкой. Мутная жидкость, которая пахла землёй и чем-то сладковатым.
— Я сама заварила, — она протянула банку, и родинка над губой дёрнулась от улыбки. — Выпей, Тонечка, это для малыша.
— Для какого малыша, Диана Сергеевна?
— Для вашего, Тонечка, он будет. Я видела.
Я посмотрела на Бориса, а он смотрел на банку. Не на меня, а на банку — с выражением человека, который верит, что это лекарство.
— Тонь, ну что тебе стоит, — он произнёс это тихо, но упрямо. — Попей. Хуже не будет.
Мои пальцы начали постукивать по столу: тук, тук, тук. Привычка, которую я ненавижу в себе и не могу побороть.
— Я была у гинеколога, — ответила я ровно. — На прошлой неделе. Ходила одна, между прочим. Всё в порядке со мной.
— Врачи! — Борис поморщился. — Что они понимают. У матери сон — это не анализы, это совсем другое.
Я постучала ногтем ещё раз и убрала руку под стол, потому что боялась, что стукну по банке.
Диана сидела, обхватив себя руками, чуть покачиваясь, и смотрела на меня с терпеливым спокойствием.
— Может, на тебе сглаз, — обронила она. — Бывает. Молодая, симпатичная, завидуют. Я могу поправить, если хочешь.
— Спасибо, Диана Сергеевна. Не надо.
Борис кивнул. Не мне, а матери, будто это было нормально. Будто его мать только что не предложила снять с меня порчу на кухне возле проходной стекольного завода, в городе, где делают хрусталь, а не колдуют.
Я не выпила отвар. Банку вылила в раковину, когда Диана ушла. Борис смотрел, стоя в дверях кухни, сжав челюсть.
Три дня мы почти не разговаривали. Он приходил со смены, ужинал, ложился. Я возвращалась из садика, разогревала ему еду, ложилась на своей стороне кровати. Между нами была полоса холодного белья, и никто не двигался, чтобы её сократить.
На четвёртый день я не выдержала.
— Борь, — я села напротив него на кухне и заставила себя смотреть ему в лицо. — Скажи мне честно. Ты правда думаешь, что я не хочу ребёнка? Что вру про тесты?
Он молчал. Перебирал что-то в кармане: пуговицу, монету.
— Я думаю, что мать не ошибается, — ответил он наконец, тихо, не глядя на меня.
И тогда я поняла. Не в ту секунду, а позже, ночью, когда лежала без сна и слушала его дыхание. Дело было не в снах, не в травах, не в банке с мутной водой. Дело было в том, что для моего мужа существовало два источника правды: мамин сон и всё остальное. А я была — всё остальное.
Борис не вырос из матери. Он переехал с Интернациональной на Калинина, но по-настоящему не ушёл. Его «моя ведьма» — это не ласковое прозвище, это признание. Он заворожён. И ему в этом хорошо.
— Если ты веришь маме больше, чем мне, — спросила я утром, стоя в коридоре в пуховике, — зачем тебе я?
Борис стоял в дверях спальни, руки в карманах. Тихий. Он всегда был тихий, мой муж, но сейчас это была не тишина, а яма, в которую проваливался ответ. Губы дёрнулись, но он ничего не сказал.
Я вышла на работу. По дороге к садику шла через парк, мимо Дворца культуры, и думала о том, что молчание — тоже ответ. Просто не тот, которого ждёшь.
Мы не развелись и не разъехались. Даже не поссорились по-настоящему, с криком и хлопаньем дверей. Всё осталось на месте: квартира на Калинина, работа, ужины, совместный сон. Борис по-прежнему тихий, по-прежнему перебирает мелочь в карманах и звонит матери каждый вечер. Ребёнка у нас нет.
Диана видит сны. На прошлой неделе ей приснился мальчик — «рыженький, на Бориса похожий». Борис пересказал мне за завтраком, и глаза у него были те самые, с блеском, с надеждой. Я промолчала и намазала хлеб маслом.
Тут вот что страшно, если уж говорить начистоту. Я не знаю, чего боюсь больше: того, что ребёнка не будет, или того, что он будет. Потому что если я забеременею, Диана скажет: «А я же видела». И Борис скажет: «Мать была права». И весь этот кошмар — с тестами, травами, сглазом — станет доказательством. Подтверждением, что сны работают, что мамина правда — единственная, а моя — помеха.
И тогда я уже ничего не смогу сказать. Потому что против ребёнка не поспоришь.
Вчера я зашла в аптеку возле почты. Стояла у стойки и смотрела на тесты на нижней полке. Рука потянулась, и я одёрнула. Постояла. Пальцы привычно начали постукивать по прилавку: тук, тук, тук. Я заметила это, остановила руку и сжала в кулак.
Вышла без покупки. Зашагала домой, мимо проходной, мимо двора, вверх на второй этаж.
Тест лежит в шкафу, за колготками. Старый, неиспользованный. Я не знаю, зачем его храню. Может, на случай, если однажды решусь узнать, что для меня важнее: результат или то, кому он будет принадлежать.