Когда вспоминаю своё детство и каким я мальчиком был, порой бывает очень стыдно. Если честно, ничего хорошего во мне в детстве не было. Скажу без обиняков, с годами стал ещё хуже, какой-то сгусток пороков и недостатков. Родился маленьким, двухкилограммовым человеком. Мама моя, несмотря на то, что она представитель интеллигенции, медработник этого дикого, оторванного от большого мира и цивилизации медвежьего угла, была сельским человеком. В хорошем смысле этого слова, до мозга костей сельской, ещё несколько старомодной по образу жизни и в поведении. Она была искренна, прямолинейна, порой резка, могла ранить словом, но без злого умысла. Будучи ответственным человеком, обладающим чувством долга, мама всё делала бескорыстно, помогала людям.
– Мух1амада я родила после двухмесячной уразы. Он весил всего два килограмма. Я думала, он умрёт, но не умер, выжил, – вспоминает мама мой приход в мир, когда мы все собрались у печки. – Несмотря на малый вес, очень живым ребёнком был. Когда привязывала ему руки в люльке, голову поднимал, метался, плакал, орал, чтобы руки освободили. Таким образом выражал протест. Очень рано начал разговаривать. Из-за того что язык опередил мозг, порой смешные вещи говорил. (Это у меня по сей день, всё время язык опережает мозг. – Авт.) Когда исполнился год, тоже маленький был весом, но всё время куда-то рвался, плакал, орал, заставлял нас через плач делать то, что ему нужно.
Приехала однажды большая врачебная комиссия из райцентра с обходом всего Джурмутского участка. Я как заведующая фельдшерско-акушерским пунктом тоже попадала под их проверку. Независимо от результата проверок на работе, после этого все шли к нам домой, Исмаила (моего отца. – Авт.) все в районе знали. Вот до обеда у них амбулаторный обход и проверка моих отчётов на работе, а после обеда человек семь-восемь врачей идут к нам домой в гости. Я мечусь между детьми, кухней, гостевой комнатой, где гости сидят.
Отправляю Зугьру (мою старшую сестру. – Авт.) с Мух1амадом (со мной. – Авт.) на верхний этаж дома, чтобы не мешали внизу гостям и мне. Вдруг слышу крики двоих гостей-докторов, и они бегут на улицу. Выглянула из окна – вижу: Мух1аммад на улице лицом вниз лежит в луже воды. Упал из окна второго этажа. Я со страху не помню, как оказалась на улице. Лицо у Мухlамада полукрасное-полусинее; его тело размером пару вершков, промокшее в луже, доктора положили на подушку.
– И что? Умер? – спрашиваю я.
– Да, умер, и тебя похоронили, – говорит старший брат.
Братья и сёстры хохочут. Мама даже не реагирует на мой глупый вопрос и продолжает рассказывать.
– Далгат Магомедович, наш кунак, говорит: «Живой он, дышит, не бойся…» Начал щупать конечности и говорит: «Вот тут перелом», – указывая на правую ногу. Как назло, и гипса не оказалось в медпункте, Далгат из липовых дощечек сделал тугую перевязку на ногу, и нормально срослось. Я думала, хромой будет, – говорит мама.
– Не хватает, коротышка, чтобы ты ещё хромой был. Какой прикольный был бы, – дразнит брат.
Я с ним ругаюсь, плачу, злюсь на маму за то, что она рассказала это. Теперь они меня дразнят – мол, спросил, умер ли я тогда. Но рассказ мамы меня очень впечатлил.
Вот так рос я со своими радостями и печалями в далёком маленьком ауле в горах. Мама то ласкала, то ругала и наказывала, заставляла работать по хозяйству – тогда все работали. Отец был очень добрым в моём раннем детстве. Казалось мне тогда, что в мире, наверно, нет человека круче моего отца. Но с годами он, можно сказать, охладел, и, когда я в школу пошёл, формат наших отношений изменился. Возраст мой требовал более строгого отношения, видимо.
Не успел я оправиться от насмешек братьев и сестёр, забавлявшихся из-за разных глупостей, услышанных от меня малолетнего, как меня потрясли другие события.
Отец мой был директором большой школы-интерната. Школа находилась в пяти километрах от нашего аула в местности Мутлутль. У отца был очень красивый конь, гнедой иноходец, и на этом коне отец ездил в школу. Однажды на первомайский праздник он посадил малолетнего меня перед собой на лошадь, и мы поехали на праздник.
Перед школой, где мой отец был директором, я увидел множество людей и целый поток детей в белых рубашках, с красными флажками, шариками, транспарантами. Это меня очень впечатлило. Там же меня снял с отцовского коня друг отца, дядя Сер Мух1ама, человек, который всё время баловал меня разными вкусностями и катал на своей лошади. Когда я нашёл его в этом потоке людей, очень обрадовался.
Дядя Сер Мух1ама был здоровым, красивым молодым человеком с густыми бровями, с усами как у Сталина и такой же шевелюрой.
– Идём сюда, – позвал он меня. – Дядя Мух1ама тебе сейчас покажет интересное место.
Он повёл меня куда-то за руку. Потом открыл ключом какую-то дверь и впустил меня в большую комнату. Оттуда веяло холодом. Внутри было много продуктов и царил беспорядок.
– Справа посмотри, что там есть! – крикнул, смеясь, дядя Сер Мух1ама.
Я посмотрел. А там открытые ящики, в которых конфеты, пряники, печенья, халва. Я растерялся от увиденного. Это не как сегодня, тогда любая сладость была праздником для детей.
– Возьми себе что хочешь и сколько можешь, – говорит дядя Сер Мух1ама.
Я жадно начал впихивать в свои карманы школьные конфеты. Заполнив оба кармана, отломил себе кусок халвы и взял пряники.
– И всё, что ли? Больше не можешь взять? – говорит Сер Мух1ама и ведёт меня на улицу.
Когда вышел, меня схватил брат Рамазан и какой-то круг детей – его ровесников. Они принялись задавать мне разные провокационные вопросы. Я отвечал, и они смеялись, но что я отвечал – не помню.
– Идём, сейчас там пирамида будет, – говорит брат.
Я про себя думаю: «Что за пирамида?»
– Ребята друг на друга становятся, очень интересно бывает, – поясняет брат.
Сер Мух1ама забрал меня у брата и посадил возле себя и отца.
Люди толпами шли на праздник. От детей было много шума. Они классами встали на поляне с флажками и шариками. Кто-то прикрикнул на детей, чтобы перестали шуметь, и они чуть притихли. Вижу, мой отец направляется вперёд.
Он говорил, говорил, говорил, время от времени усиливая голос, и весь народ аплодировал. Так произошло несколько раз. Я не понимал, о чём говорит отец. Говорил он не на нашем джурмутском диалекте, а на языке женщин, которые приезжали из внутреннего Дагестана продавать курагу.
Одно помню из того, что отец говорил там: «Ч1ахъаги т1оцебесеб май! Ч1ахъаги бакъул къо!» («Да здравствует Первое Мая! Да здравствует солнечный день!»)
«Пирамида», о которой говорил мне брат, так меня впечатлила, что после праздника я целый год в селе рассказывал моим сверстникам, что я там увидел. Перед собравшимися вышли ребята в тонкой чёрной спортивной форме. Четверо встали в полусидячей позе, на их плечи встали другие, на них – ещё, а самые маленькие забрались на самый верх. Весь народ затаив дыхание смотрел на их акробатические приёмы и на сооружение, которое они устроили своими телами. Ими командовал физкультурник, наш односельчанин Ник1 Али. С того дня стал для меня чрезвычайно крутым человеком, который может строить такие пирамиды из школьников. (Позже мне преподавал в школе физкультуру, я был у него на хорошем счету по этой дисциплине).
Вечером я ехал на иноходце дяди Сер Магомеда. Мы двигались, рассекая ветер, вдоль реки в сторону нашего аула. Впереди на лошади ехал отец. Я всё время спрашивал у дяди Сер Мух1ама: наш конь быстрее или его? Он говорил, что самые быстрые кони бывают у гортнобцев, то есть из его села, чему я не очень хотел верить. С другой стороны, думаю: «Пусть самой быстрой будет лошадь дяди Сер Мух1ама, тем более он дал мне столько халвы и конфет». Вместе с тем меня крайне не устраивало, почему отец мой не спорит с ним, утверждая, что наш конь круче.
Однажды брат сказал, что наш конь лучше всех плавает в реке, что может перейти реку хоть против течения, хоть вброд. Дальше ровесникам хвастался я, что лучше всех коней плавает наш конь, а бегает быстрее всех конь дяди Сер Мух1ама. Ребята-односельчане всячески пытались оспорить это мнение. У них тоже были отцы и кони. Но я никак не давал им выразить иное мнение, за что иногда получал от них.
Я бил, меня били, жизнь шла со смехом и слезами. Чаще меня избивали, я был худой и маленький. Всё равно мнение, что наш конь круче, им сложно бывало опровергнуть.
И каждый раз, когда отец с конём возвращались, я выходил навстречу с хлебом, чтобы угостить скакуна. Он опускал голову и быстро забирал из моих рук хлеб, глотал кусок, а потом слегка проводил мокрыми от пота головой и гривой по моей голове и лицу, после чего как ни в чём не бывало смотрел по сторонам.
Однажды, когда все наши лошади шли за грузом, мой двоюродный брат по неосторожности погнал нашего коня так, что тот не вписался в поворот и скатился с крутого обрыва к речке, где и умер. Мне дядя Бисав сказал об этом вечером, когда остальные лошади вернулись, а нашего коня не было. Я остался со своим хлебом у порога дома и заплакал от горя. Дядя успокоил, что купит мне нового коня, намного лучше того. Этот разговор не утешил меня, и я, печальный, отправился спать.
По описанию я понял, откуда и куда скатился мой конь. Он снился мне ночами, и я никак не мог смириться с мыслью, что его больше нет. В один день я решил спуститься к речке и посмотреть, там ли он.
Был жаркий августовский день. Когда я приблизился к той местности, учуял какой-то непонятный для меня запах и пошёл в ту сторону, откуда он доносился. Увиденное повергло меня в шок.
Сперва поднялся в воздух небольшой рой отвратительных зеленоватых мух, и я увидел, что в траве лежит то, что осталось от моего коня. Глаза уже съедены насекомыми, на губах черви, переднюю ногу и бок погрызли звери. Чуть постоял я там и побежал обратно, в сторону речки. Там полежал на плоском камне у реки и некоторое время смотрел на стремительный поток воды.
Загоревший, усталый и голодный, я решил идти домой. И направился по крутому подъёму под палящим солнцем. С трудом добрался после полудня. В это время старшая сестра и мама вернулись с сенокоса на обед и начали расспрашивать, где я был. Я не выдержал сильных эмоций, прослезился и признался, что ходил к речке коня увидеть.
– И что? Нашёл коня? – спрашивает сестра.
– Да…
– Встал он, когда ты подошёл? – спрашивает с ухмылкой.
Её вопрос крайне возмутил меня.
– Как встанет умерший конь?
– Ржал он?
– Как он будет ржать, когда лошадей не видит?..
– Бедный... – говорит сестра обо мне, – он думает, если конь увидит лошадей, то должен ржать.
И они с мамой смеются надо мной. Я делаю слабые попытки объяснить, что я знаю: мёртвые лошади не ржут. Пытаюсь им сказать, что конь ржал, когда был живой и видел других лошадей. Без толку: они запомнили сказанное мной «как он будет ржать, когда лошадей не видит?» и глумились над моими чувствами. По сей день продолжают: сестра это говорит даже сейчас, когда приходит в гости.
О втором моём страшном горе вам известно, это когда умер мой младший брат…
(Из книги "Когда не отпускает Джурмут")