Ночь. Обращение
Я легла спать с вопросом, который не давал мне покоя. Я обратилась к Элохиму — как к Творцу, к Силе, которая точно должна понимать больше людей. Я спросила прямо: как мне быть с храмом?
Ведь если я приду на исповедь и скажу правду — что я живу с демонами, что мой внутренний брак с самим сатаной, — меня не допустят до причастия. Меня вообще могут выставить из церкви. Или посмотреть как на сумасшедшую. А души умерших хотят через меня пройти и покаяться. Я чувствую их. Я обещала им. Особенно бабушке. Я не справилась с ней при жизни и теперь тащу этот долг.
Я попросила подсказку во сне. И провалилась в темноту.
Сон. Часть 1. Дорога и пёс
Сначала появилась дорога. Прямая, широкая, похожая на тракт. Я шла по ней, а впереди меня бежал чёрный пёс. Он двигался легко, деловито, как будто проверял путь. Он обегал территорию, забегал вперёд, потом вдруг метнулся к кому-то, кого я не сразу разглядела. Там были два серых кота. Близнецы. Пёс обнюхал их, узнал, признал — и сразу отбежал обратно ко мне. Тронуть не тронул. Просто проверил и вернулся.
Я поняла: он мой. Он сторожит дорогу. И котов он знает.
Сон. Часть 2. Филины, коты и цыплята
Потом появились филины. Они охотились.
Первый филин нацелился на двух серых котов. Хотел унести их когтями — просто зацепить в охапку и утащить. Я не думала, я действовала: подошла и прогнала его. Он улетел ни с чем. Коты остались рядом.
Второй филин сидел на каком-то месте, как будто занял его по праву. Я согнала и его. И под ним открылось: рой пчёл и цыплята. Маленькие, жёлтые, живые. Пчёлы кружились. Филин метил в них, но не мог добраться. Снизу подул горячий воздух. Сильный поток жара, поднимающийся от земли. В этом потоке пчёлы разлетелись, рой рассеялся. Цыплята остались в покое, в безопасности.
Филин не смог взять цыплят. Тогда он повернул обратно к двум серым котам, решив довольствоваться ими. Попытался зацепить их обоих в охапку когтями одновременно. Но я их снова защитила.
Сон. Часть 3. Зал под куполом
Всё сместилось. Я оказалась в зале под куполом. Вокруг меня стояли молодые парни в серых плащах. Плащи из грубого материала, словно из фетра. Капюшоны надвинуты, но лица видны. Это был хор. Много, плотно, со всех сторон.
Они к чему-то готовились. Я не понимала к чему. Но чувствовала себя не зрителем, а частью происходящего. Как будто я имею ко всему этому прямое отношение, только не пойму какое. Может быть, виновница. Может быть, участница.
Потом одна сторона парней запела. Они пели, не снимая капюшонов. Их лица были видны, но они их не открывали специально. Песня была обращением. Они пытались кого-то задобрить. Слова относились к женщине, девушке, которая «вышла из себя», стала злой и должна была «снова вспомнить себя, добрую».
Я слушала. Песня была долгой, настойчивой, как заклинание.
Сон. Часть 4. Армагеддон
Когда пение закончилось, кто-то из толпы выкрикнул: «И сейчас здесь будет Армагеддон!»
На круглую сцену вышел молодой худой парень. Он начал обходить всех и жать руки. Он брал ладонь каждого человека двумя своими ладонями, накрывал её сверху. Жест был тёплым, почти утешающим. Он подходил к каждому по очереди. Очередь дошла до меня.
Я стояла в центре этого серого хора. Он подошёл ко мне и представился: «Армагеддон». Просто назвался этим именем.
И я сделала то, чего сама не ожидала: я протянула руки и обняла его за талию. Я прижалась к нему и почувствовала благодарность. Настоящую, тёплую. За что — не знаю. За то, что конец всего пришёл не в огне, а таким — простым, пожимающим руки?
А он начал ловить мои губы, пытаясь поцеловать. Я отвернулась. Отвернулась и внутри повис вопрос: «Для чего поцелуй нужен?»
И тут же, прямо во сне, раздался голос моей сестры. Обычный, будничный, как в жизни: «Ты чего, Саш?» (Типо: ты чего отворачиваешься, это ж нормально.)
Я проснулась.
Утро. Мысли перед храмом
Сон лежал во мне весь день. Я помнила его целиком. Пса на дороге. Рой пчёл и цыплят. Филинов, которых я прогнала. Хор в сером. Женщину, которая «вышла из себя». Армагеддона, которого я обняла. И сестру, которая окликнула меня по имени.
Я не знала, ответ ли это. Но я чувствовала: что-то произошло.
Храм. Исповедь
Мы с мужем вошли в храм. Перекрестились. Самого входа я остро не запомнила — как в тумане. Потом, когда я стала обходить иконы перед службой, ко мне подошла прихожанка и объяснила, что я что-то делаю не так. Рассказала, как правильно. Я приняла это спокойно. Хорошо.
Чуть позже я сама к ней подошла и спросила, когда и как можно исповедаться. Она указала на очередь слева. Я ничего не сказала мужу — просто молча встала в конец, за последней женщиной.
Я не знала, что буду говорить. Но внутри перебирала: «Я слышу мёртвых. Я слышу мёртвых. Скажу ему». Я могла вообще не исповедоваться, но мне нужно было спросить благословения — можно ли мне вообще стоять эту службу.
Я рассказала батюшке всё. Муж потом спросил, почему так долго. Я ответила: «Мне есть что рассказать». Батюшка попросил задержаться после службы для беседы. Но мы не задержались. Муж скомандовал уходим. Я была не против, но внутри остался дискомфорт — чувство, что разговор не завершён.
Во время исповеди меня трясло. Слёзы пробивались откуда-то изнутри, словно душа плакала отдельно от меня. Ком к горлу. Я рассказывала и рыдала. Я говорила ему: плохого бесы мне не говорят. О Боге, о Дьяволе, о духах. А он отвечал спокойно и обычно — про пророков, про вопль в пустыне, про апостолов. Сказал: никто не может дать точного ответа, кто с нами говорит. Говорил, говорил, что-то пояснял.
Я почти не запомнила слов. Только смотрела на него и пыталась услышать. Когда хотела отойти, он вернул меня и снова говорил.
Ладно, думаю. Не выгнали — уже хорошо.
Храм. Служба
Началась служба. В этот раз мне не хотелось «плясать барыню перед иконами», как бывало раньше. Другие прихожане переминались, покачивались. А я застыла как вкопанная. Тело свело. Я не смотрела в потолок, не корчила гримас. Но слов не слышала — только гортанное, непонятное пение, словно не на моём языке.
Голоса в голове замолчали. Ни мёртвые, ни бесы со мной в этот раз не вошли. Тихо. Я стояла около часа, просто наблюдая. Знамение накладывала вместе со всеми — по инерции, не понимая. Так не должно быть, но я делала именно так.
Потом я вспомнила сон. Бабушку. Род. И стала молиться — неистово. Слёзы хлынули изнутри, не снаружи. От души. Ком в горле. Мне было стыдно, что они текут. Но я вспомнила, как батюшка Ткачев говорил: «Просите у Господа слёз». И я поняла: раз текут такие слёзы, душа не тёмная. Я столько лет боялась этого определения и не соглашалась с ним внутри. А тут почувствовала — значит, правильно молюсь. Значит, не напрасно пришла. В какой-то момент перестала повторять за прихожанами «как надо», и это превратилось в то, «как должно быть».
Крестный ход
Пасхальные песнопения вынесли нас во двор. Крестный ход. Солнце светило ярко и тепло. Так хорошо, что я снова зарыдала и слова сказать не могла. Просто шла за толпой, за знамёнами.
А потом батюшка стал окроплять всех святой водой со словами «Христос Воскресе». Первые капли попали по мне как пули. Точечно, жёстко. Я не поняла. Потом ещё дважды. Но уже мягче.
Завершение
Вернулись в храм. Причастие. Нам не положено — не готовились. Мы просто стояли. Служба продолжилась, потом завершилась.
Мы вышли.
Я несла в себе сон и эту службу одновременно. Я не знала, что из этого важнее. Но я обняла Армагеддона. Я отвернулась от его поцелуя. Моя сестра спросила: «Ты чего, Саш?» — и этот вопрос остался со мной как якорь. Как напоминание, что я — это я. Не только медиум. Не только жена сатаны. А просто Саша, которая плачет на солнце и стоит, замерев, в храме.