Не родись красивой 232
Дорогие читатели, извините, произошла небольшая путаница с главами. Обратите внимание на нумерацию. 231 глава тоже опубликована.
Митя долго молчал.
Лена испугалась что сказала лишнее. Опустила глаза, быстро заговорила:
— Я не в том смысле... то есть в том, но... Я просто хотела сказать, что если ты на завод, то и я бы смогла. Мне уже не страшно. Если рядом кто-то свой...
— Ленка, — перебил он.
Она замолчала.
— Ты это... не говори так больше.
Лицо её сразу побледнело.
— Почему?
Митька провёл ладонью по лбу, будто и сам злился на себя за то, что сейчас скажет не то.
— Потому что у меня от этого всё внутри переворачивается.
Лена посмотрела на него — прямо, открыто, с той тихой радостью, которую ещё боялась сама себя, и которая уже была сильнее страха.
— И у меня тоже, — прошептала она.
Он глухо усмехнулся, опустил голову.
— Дурная ты.
— А ты?
— А я... — он запнулся, потом взглянул на неё и сказал уже совсем просто: — А мне хорошо, когда ты так говоришь.
Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько мягкого света, что вечер вокруг будто тоже стал теплее.
Они ещё долго сидели на лавке. Говорили о заводе, об учёбе, о том, как трудно бывает не сломаться, когда впереди только работа и тесная казённая жизнь. Но теперь во всём этом уже появлялось другое — не пустая тяжесть, а возможность идти дальше. Потому что рядом вдруг оказался человек, который не тянет назад, не спорит с твоей мечтой, не пытается её переделать под себя, а просто говорит: я пойду рядом. И для Митьки, измученного ранней взрослостью, голодом, трудом и постоянной необходимостью стоять за себя одного, это было не просто приятно. Это было, как бальзам на душу.
Лена долго не отпускала его в тот вечер. Они уже поднялись с лавки, уже пошли к крыльцу, и всё равно между ними ещё тянулась та тёплая, зыбкая нить, которую не хотелось обрывать резким прощанием. У самой двери она вдруг остановилась, посмотрела на него снизу вверх и тихо спросила:
— Ты ещё придёшь ко мне, Митя?
Он вскинул на неё глаза. Вопрос этот прозвучал так просто, так доверчиво, что у него сразу дрогнуло сердце.
— А ты хочешь? — спросил он.
Лена даже не задумалась.
— Очень хочу, — сказала она.
И в этих двух словах было столько открытого чувства, столько тихой, беззащитной радости от одного его присутствия, что Митька ещё долго потом шёл по улице и всё слышал этот её голос. Не громкий, не настойчивый, а именно такой, какой трогает сильнее всего.
С того дня так и пошло.
Теперь он чаще заходил в детдом. Сначала будто случайно. Будто просто проведать. Будто спросить, всё ли у Ленки хорошо. Но очень скоро и сам уже не мог бы солгать себе: его тянуло туда. Тянуло к ней.
Он всё яснее обнаруживал, что с Ленкой ему легче.
Рядом с ней не надо было всё время держаться настороже, отстаивать своё, спорить, доказывать, кто он и чего хочет. Лена была слабой, ласковой, доверчивой. Она смотрела на него так, будто он и вправду был для неё опорой. Видела в нём не мальчишку из детдома, не сироту, не упрямого парня, а мужчину — сильного, нужного, того, за кем можно спрятаться от грубого мира. Она восхищалась им легко, без стеснения. Говорила ему ласковые слова, от которых внутри у него делалось тихо и сладко. И Митька, сам ещё толком не зная, когда успел к этому привыкнуть, всё чаще ловил себя на том, что ждёт именно этого — её взгляда, её улыбки, её тихого: «Митя...»
А с Полиной всё было иначе.
Полина знала его слишком давно. Видела в нём не только того, кем он становился, а и того, кем был. Сироту из одной с ней деревни. Мальчишку, за которого переживала, которого жалела, с которым спорила на равных. Она не любовалась им — она требовала, возражала, убеждала, тянула его за собой в свои мечты. Всё доказывала что-то, всё хотела, чтобы он думал так, как она. И хотя сердце его по-прежнему отзывалось на неё больно и нежно, в этих разговорах, в этих спорах он всё чаще чувствовал усталость.
Ленка же ничего не требовала.
Только радовалась ему. Верила ему. И тянулась к нему с такой тихой женской покорностью, что Митька, рано узнавший грубость жизни, вдруг начал всё сильнее дорожить именно этим.
В последующие воскресенья к Полине он не пошёл.
С утра думал: надо. Обещал ведь. Да и сама она, наверное, ждёт. Но чем ближе становился час, тем тяжелее делалось у него на душе. Не было в нём той прежней радости, того нетерпения, с каким он собирался к ней раньше. Наоборот — всё будто отталкивало. Вспоминались её слова, её упрямство, её планы, в которых для него уже всё было решено.
Ноги сами несли его к детдому.
И когда Лена увидела его, глаза у неё так загорелись, она так счастливо ахнула и прижала руки к груди, что он окончательно понял: пришёл туда, куда хотел.
**
Всю неделю Полина жила под тяжестью Митькиных слов. Они не выходили у неё из головы ни на уроках, ни по дороге из школы, ни вечером, когда она склонялась над тетрадями, а строки вдруг начинали расплываться перед глазами. Всё возвращалось к одному и тому же: как он сказал это — спокойно, твёрдо, не споря больше, будто уже давно всё внутри решил. «Я хочу на завод. Это моё». И от этой его уверенности ей было и больно, и обидно, и почему-то тревожно.
Она пыталась сердиться на него. Говорила себе, что он упрямый, что не хочет понять её, что смотрит только в свою сторону. Но злость долго не держалась. На её месте оставалась одна только тоскливая, уже взрослая мысль: каждый человек имеет право на свой выбор. И если Митька выбрал, кто она такая, чтобы ломать его решение?
Эта мысль пришла не сразу. Она будто вызревала в ней день за днём. Сначала робко, через слёзы и досаду. Потом всё яснее.
Полина много думала о будущем. Да, ей очень хотелось, чтобы они учились вместе. Чтобы потом вместе работали. Чтобы всё у них шло одной дорогой — и дело, и жизнь. Ей рисовалось это так ясно, так по-девичьи красиво и правильно, что отказаться от этой мечты было больно. Но теперь она начинала понимать: не все мечты сбываются именно так, как их задумало сердце. И это не значит, что всё рушится. Просто жизнь — не тетрадь, где можно заранее начертить ровную линию от начала до конца.
В воскресенье Полина ждала Митьку с самого утра. Но время шло, а его не было.
Полина прислушивалась. К шагам. Ждала стука в дверь. Тот момент, когда можно будет вскочить и, стараясь не показать радости, пойти открывать.
Она то и дело подходила к окну. Сначала украдкой, будто просто так. Потом уже не скрываясь. Стояла, вглядывалась в улицу, всматривалась в каждого прохожего, и всякий раз сердце на миг вздрагивало: а вдруг? Но человек проходил мимо, и внутри у неё что-то тихо, больно опускалось.
Лёля заметила это сразу.
Она ничего не спрашивала, только поглядывала на Полину с мягкой женской внимательностью. Подошла к ней, будто невзначай, сказала:
— Ты бы села, Поль. Что ты всё у окна стоишь?
— Я не стою, — тут же отозвалась Полина, даже не оборачиваясь. — Я просто...
Но договорить не смогла.
Лёля подошла ближе, положила ей руку на плечо.
— Просто ждёшь, — сказала она спокойно.
Полина сразу вспыхнула и опустила глаза.
— Может, и жду, — проговорила она тихо, почти сердито. — Обещал ведь.
В голосе её уже слышалась обида — та самая, что приходит не от злости, а от тревоги, когда человек дорог, а его всё нет и нет.
Лёля попыталась успокоить:
— Может, он заболел.
Полина быстро подняла на неё глаза.
— Думаешь?
— А что? — Лёля пожала плечами. — Или на работе что-нибудь непредвиденное.
Полина молчала. Эти слова немного успокаивали.
— А если бы мог, пришёл бы? — спросила она вдруг, сама не замечая, как выдала этим вопросом всю свою тревогу.
Лёля поглядела на неё ласково.
— Пришёл бы, — сказала она уверенно. — Если обещал и если мог — пришёл бы.
Эта простая уверенность почему-то немного согрела Полину. Но ждать от этого легче не стало.
После обеда день потянулся особенно медленно. Свет за окном начал тускнеть. На улице сделалось пустыннее. В воскресных сумерках город казался ещё тише. Полина уже не стояла у окна открыто, но всё равно всё время ловила слухом каждый звук за дверью. Она замирала. Но шаги проходили мимо.
К вечеру она совсем притихла.
Села у стола, раскрыла тетрадь, но не написала ни строчки. Перед глазами стояли не слова, а его лицо. В голову лезли тревожные мысли одна за другой. А вдруг и правда заболел? А вдруг что-то случилось на заводе? А вдруг... Но дальше она сама себя обрывала. Не смела додумывать худшее.
Продолжение.