Артём не верил в чудеса. Он верил в манометры, термодатчики и графики давления. Пять лет на Плутоне — и ты перестаёшь ждать сюрпризов. Лёд, камни, вакуум. И банки.
Банками здесь называли криокамеры. Тысячи и тысячи, упакованные в термоизоляцию, как консервы. Люди платили корпорации «Вечность» за право уснуть на двести, триста, пятьсот лет. Проснуться здоровыми. Без рака, без старости, без смерти.
А корпорация платила Артёму. Хорошо платила. За тишину.
Смена начиналась как обычно. Артём надел скафандр, проверил герметизацию, вышел в тоннель. За спиной гудели реакторы. Впереди — десять тысяч камер, ряд за рядом, как могильные плиты.
Он шёл вдоль седьмого ряда, сверяя показания с планшетом. Температура в норме. Замедление — сто сорок три года. Давление — чуть выше расчётного, но в пределах погрешности.
А потом он услышал стук.
Тихий. Ритмичный. Тук-тук. Тук-тук-тук.
Артём замер. Стук повторился.
Он прижал шлем к корпусу камеры № 7341. Сомнений не было: кто-то барабанил изнутри.
— Вахта, приём, — вызвал он диспетчера. — У меня стук в тридцать четвёртом ряду, камера семь тысяч триста сорок один.
— Сбой датчиков, — ответил диспетчер сквозь помехи. — У тебя глючит аппаратура.
— Я слышу голос.
Пауза.
— Рядовой Артём, камера должна включиться через двести лет. Это технически невозможно, чтобы кто-то стучал.
— Я открываю.
— Это приказ: не открывать.
Артём отключил связь и взял гидравлический ключ.
Вскрытие
Крышка откинулась с шипением.
Внутри лежала женщина. Молодая, лет двадцати пяти, с короткими светлыми волосами. Её тело била крупная дрожь. Она не спала — она была в сознании всё это время.
— Не дайте им запереть меня обратно, — прошептала она. Губы тряслись, голос садился. — Они использовали меня. Как доказательство.
Артём помог ей выбраться. Она не могла стоять — атрофия мышц, сотни лет неподвижности. Он усадил её на пол, натянул на неё запасной термокомбинезон.
— Кто вы? — спросил он.
— Элайна. Я была… я была испытателем. Корпорация искала добровольцев. Сказали, проверят замедление на живых тканях. Три месяца, сказали. Потом разморозят.
— Ты пробыла здесь двести лет?
— Триста. Я считала в годах, пока не сбилась. Их система не усыпляет до конца. Мы всё слышим. Чувствуем. Не можем пошевелиться, но можем думать. Триста лет в этой банке, Артём. Триста лет одной и той же мысли, одного и того же страха.
Он сел рядом. Скафандр противно скрипнул.
— Почему они тебя не выпустили?
— Они нашли, как делать деньги из сна. Замедление работает лучше, если объект молод. Пожилые клиенты платят больше — они знают, что проснутся, пока станут моложе. Но корпорации нужны были доказательства, что организм выдержит сотни лет. Мы — эти доказательства. Мы — расходный материал.
— Мы?
— В этой шахте — три тысячи таких, как я. Добровольцы, которых забыли. Или не забыли, но решили не вспоминать.
Артём поднялся. Прошёлся вдоль ряда.
Сколько он их обслужил за пять лет? Десять тысяч камер. Тысячи лиц, застывших в геле. Он думал, они спят. Они не спали. Они ждали.
— Надо их выпустить, — сказал он.
— Если ты их выпустишь, — прошептала Элайна, — корпорация узнает. Убьёт и нас, и тебя. На Плутоне нет законов. Здесь только контракт.
— А если не выпущу, здесь останусь я. Рядовой техник, который однажды услышал стук. И меня положат в банку. Чтобы я не рассказал.
Он знал, что прав.
План
Элайна показала ему тайный ярус. Третий уровень, куда у Артёма не было допуска. Там стояли не тысячи камер — миллионы.
Она провела его мимо спящих. Мимо детей. Мимо стариков. Мимо тех, кто не подписывал контрактов, а просто исчез из больниц, домов престарелых, приютов.
— Корпорация «Вечность» не продаёт сон. Она продаёт органы, — сказала Элайна. — Замедление сохраняет ткани идеальными. В этих банках — самый дорогой товар в галактике. Бессмертные доноры.
— Ты тоже была донором? — спросил Артём.
— Я была первой, у кого взяли сердце. Два года назад, по их времени. Я умерла во сне. А потом они пересадили мне чужое. Я проснулась с лёгкими, которых у меня никогда не было. Они проверяли, можно ли заменять органы, не вынимая тело из замедления.
— Зачем тебе тогда сердце, если ты была в банке?
Элайна медленно подняла руку. Расстегнула комбинезон.
На груди, там, где должна была быть гладкая кожа, белел старый рубец. Но рубец был не один. Их было три. Четыре. Пять.
— Они пересаживали мне органы, а потом забирали обратно. Несколько раз. Эксперименты с отторжением. Я заживала во сне. Просыпалась от боли, но не могла кричать. Голосовые связки отключали первыми.
Артём отвернулся.
— Сколько вас?
— В этой шахте? Два миллиона.
— Два миллиона?
— Корпорация существует четыреста лет. Два миллиона тех, кого списали, забыли, потеряли. Два миллиона тел, которые продолжают биться для их прибыли. И никто не узнает. Потому что единственные, кто мог бы рассказать — мы.
Она посмотрела ему в глаза.
— И ты.
Выбор
Артём не спал двое суток.
Он проверил каждый документ, к которому смог получить доступ. Контракты перемешались с фальшивыми свидетельствами о смерти. Протоколы экспериментов прятались за грифом «коммерческая тайна». И ни одного имени. Ни одной жалобы. Только цифры.
Он сидел в рубке, смотрел на показатели замедления и решал.
Вариант первый: выпустить всех. Два миллиона человек, которые не могут ходить, говорить, помнить себя. Космос убьёт их быстрее, чем корпорация.
Вариант второй: ничего не делать. Вернуться к работе. Забыть стук, как это сделали другие техники до него.
Вариант третий: рассказать земным журналистам. Но связь на Плутоне шла через корпоративные спутники. Каждое слово прослушивалось.
Элайна ждала в тамбуре. Она уже могла стоять.
— Я знаю четвёртый вариант, — сказала она. — Отключить замедление на одном ярусе. Те, кто умрёт — умрут быстро. Те, кто выживет — дадут показания. Корпорация не успеет нас заткнуть, если мы будем умирать у них на глазах в прямом эфире.
— Ты предлагаешь убить миллионы, чтобы спасти миллионы?
— Я предлагаю дать им выбор. У них никогда не было выбора.
Артём поднял голову. Над пультом висела фотография Земли. Голубая, живая, далёкая.
— У тебя есть семья? — спросила Элайна.
— Была.
— Что с ними?
— Я подписал контракт, чтобы оплатить маме лечение. Рак. Корпорация пообещала, что через сто лет найдёт лекарство. Я отморозил её в этой же шахте. Десять лет назад. Она спит в ряде сорок семь. Камера шестьсот двенадцать.
Элайна закрыла глаза.
— Она слышит тебя. Каждую смену. Каждый твой шаг.
Артём заплакал. Впервые за десять лет.
Финал
Он не стал отключать замедление. И не стал выпускать всех.
Вместо этого Артём взломал корпоративный спутник и отправил одно сообщение. Всем крупным СМИ на Земле, Марсе и Венере. Сообщение содержало одну фотографию: Элайна стоящая на фоне банок с детьми. И одну строчку:
«Моя мама — в ряде 47, камера 612. Ей обещали лекарство. Вместо этого у неё взяли почку. Спросите у "Вечности", сколько ещё доноров спят на Плутоне. И кто следующий?»
Через семь часов спутник отключили. Артёма арестовала служба безопасности.
Но сообщение разлетелось.
На Земле начались протесты. Люди требовали проверить шахты Плутона. Корпорация отрицала. Потом замялась. Потом предложила сделку.
Артём сидел в камере. Напротив — стена. За стеной — миллионы банок.
Элайну перевели в другой блок. Перед уходом она успела шепнуть:
— Твоя мама знает. Она гордится тобой. Она слышала, как ты плакал, и поняла, что ты вернёшься за ней.
Артём не ответил.
Он знал, что никогда не вернётся. Потому что корпорация не терпит свидетелей. Но он успел. Один раз. Стукнуть изнутри.
Как та женщина.
Как миллионы других.
Как его мама, которая стучит каждую ночь в камере 612, надеясь, что сын когда-нибудь откроет дверь.
Он не откроет. Теперь за него это сделают другие. Журналисты, адвокаты, толпы на улицах. Те, кто умеет кричать. В отличие от уснувших.
Артём закрыл глаза.
Впервые за десять лет ему приснился сон. Мама улыбалась и держала за руку маленького мальчика.
— Я же говорила, — сказала она, — ты вырастешь героем.
Он проснулся в слезах.
За стеной кто-то стучал. Не в камере. В соседней. Новый техник. Новый стук. Новая надежда.
Артём улыбнулся и постучал в ответ: тук-тук. Тук-тук-тук.
Система не выключается, пока кто-то стучит.
А они будут стучать всегда.