О женском рукоделии принято говорить умилительным тоном, будто речь идёт не о кропотливом труде, навыке и вкусе, а о милой форме безобидного существования. Ах, пяльцы, ох, ниточки, ых, барышня у окна склонилась над вышивкой, пока где-то в соседней комнате мужчины решают судьбы империй, железных дорог, капиталов и, разумеется, всех женщин сразу. Женщина в этой картинке должна быть тихой, терпеливой, желательно красивой и уж точно не слишком шумной, потому что стоит ей начать не просто вышивать, а организовывать мастерские, продавать изделия, выводить крестьянский промысел на городской рынок и международные выставки, как вся эта идиллия немедленно перестаёт быть идиллией и превращается в нечто подозрительно похожее на бизнес, культурную политику и женскую самостоятельность.
А это, согласитесь, уже совсем другой разговор.
Мария Фёдоровна Якунчикова могла бы в этот разговор вообще не вступать. Родиться Мамонтовой, выйти замуж за Якунчикова, жить среди богатой московской родни, усадеб, хорошей мебели, домашних спектаклей, художников, обедов, визитов, благотворительных комитетов и прочих приятных обязанностей состоятельной женщины конца XIX века. Время от времени помогать бедным, принимать гостей, говорить умные слова о русском искусстве, кивать кому-нибудь из живописцев, который в очередной раз объясняет, почему древнерусский орнамент лучше всего на свете, и вообще существовать благородно, культурно и без лишнего напряжения. То есть быть полезной ровно в тех пределах, в каких общество женщину из хорошей семьи терпеть готово: мягко, красиво, с готовым чеком на благотворительность и без попыток слишком глубоко залезть в организационные процессы.
Но Мария Фёдоровна, к счастью для истории и, возможно, к неудобству для окружающих, оказалась женщиной не только из хорошей семьи, но и с деятельным характером. А деятельный характер в сочетании с деньгами, вкусом и связями — вещь опасная. Из него иной раз рождается не очередной салон с чаем и разговорами о прекрасном, а вполне работающая система, где вчерашнее «милое рукоделие» вдруг начинает кормить людей, участвовать в выставках и доказывать, что народное искусство — это не музейная пыль под стеклом, а живая сила, которую можно развивать, продавать и, страшно сказать, уважать.
Мария Фёдоровна родилась в 1863 году в семье Мамонтовых. Да, тех самых Мамонтовых, где фамилия звучит не просто как фамилия, а как пропуск в целый мир: деньги, железные дороги, московское купечество, усадьбы, художники, театральные затеи, разговоры о национальном искусстве и вечное желание не просто жить богато, а ещё и культурно спасать Россию от безвкусицы. Её отцом был Фёдор Иванович Мамонтов, брат Саввы Ивановича Мамонтова, вокруг которого сложился знаменитый Абрамцевский круг. В таких семьях ребёнок, конечно, мог вырасти обычным избалованным существом с хорошими манерами и стойкой уверенностью, что мир устроен специально для удобства людей с правильной фамилией. Но мог и впитать странную мысль, что искусство — это не только картины в гостиной, но и дело, за которое надо отвечать руками, деньгами, временем и нервами.
Абрамцево вообще было местом, где идеи довольно быстро начинали требовать материального воплощения. Там не просто сидели за столом и рассуждали, как прекрасна древняя Русь, хотя, уверена, и это делали с большим удовольствием. Там придумывали мебель, керамику, орнаменты, костюмы, декорации, пытались соединить народную традицию с современным художественным языком и всё время будто бы спрашивали у прошлого: «А нельзя ли вас как-нибудь приспособить к настоящему, но так, чтобы не стыдно?» Вокруг были Поленовы, Васнецов, Врубель, Коровин, Серов, разговоры о древнерусских мотивах, кустарных промыслах, сказке, театре и новой русской красоте. В такой атмосфере можно было, конечно, просто любоваться, но Мария Фёдоровна, судя по всему, любоваться умела недолго, потому что довольно быстро перешла к делу.
В 1882 году она вышла замуж за Владимира Васильевича Якунчикова, представителя состоятельной московской семьи, и после замужества оказалась ещё прочнее встроена в тот самый круг, где предпринимательство, меценатство и искусство переплетались до полной невозможности отделить семейный обед от культурного проекта. В доме и усадьбах Якунчиковых бывали художники, писатели, театральные люди; рядом были Чехов, Станиславский, Грабарь, Серов. То есть это была не та скучная богатая жизнь, где люди только едят варенье и спорят о цене лошадей. Хотя варенье, вероятно, тоже ели, и о лошадях, возможно, говорили. Но рядом с этим существовал целый художественный мир, в котором русское народное искусство уже не считалось чем-то простоватым, наивным и годным разве что для этнографического уголка.
И вот здесь начинается главное. В конце XIX века образованное русское общество вдруг с большим интересом стало смотреть на то, что веками существовало рядом и как будто не требовало особого внимания: вышивку, резьбу, набойку, кружево, крестьянский орнамент, кустарные изделия. Конечно, слово «вдруг» здесь немного несправедливое. Народное искусство не возникло в тот момент, когда его заметили люди с деньгами и художественными амбициями. Оно существовало задолго до того, как кто-то решил, что теперь это не просто «бабушкины узоры», а национальное достояние. Но в истории часто так: пока что-то делают бедные и безымянные, это быт; когда на это смотрят богатые и образованные, это уже стиль, направление и предмет научного интереса.
Мария Фёдоровна оказалась среди тех, кто не ограничился восторгом. А восторг, надо признать, штука приятная, но в хозяйстве почти бесполезная. Можно бесконечно умиляться старинной вышивке, говорить «ах, какие цвета», «ах, какой орнамент», «ах, как жаль, что это исчезает», а потом купить фабричную занавеску и жить дальше. Чтобы промысел не исчезал, мало вздыхать над ним с интеллигентным лицом. Нужны мастерские, заказы, обучение, материалы, сбыт, контроль качества и человек, который будет заниматься всей этой не слишком поэтичной, но необходимой частью. Потому что красота сама себя на рынок не выведет. Её туда надо вывести, желательно не уронив по дороге.
В 1890 году Мария Фёдоровна вместе с Елизаветой Григорьевной Мамонтовой открыла в Москве на Петровке «Магазин русских изделий». Сейчас это можно было бы назвать концепт-стором русского стиля, только без неоновой вывески, кофе на овсяном молоке и продавца, который смотрит на вас так, будто вы своим существованием оскорбляете философию бренда. Но по сути идея была именно такой: сделать художественно-кустарные изделия доступными для городского покупателя, принимать заказы, соединять мастеров, художников и публику, которая готова была не просто умиляться народному искусству, но и покупать его для дома, одежды, интерьера.
Это очень важный момент, потому что между «нам нравится народное искусство» и «мы сделали так, чтобы оно продавалось» лежит целая пропасть. В первой части все красивые, одухотворённые и слегка грустные. Во второй начинаются счета, сроки, недовольные заказчики, вопросы качества, материалы, доставка и всё то, от чего романтики обычно быстро устают. Якунчикова не устала. Во всяком случае, не настолько, чтобы бросить.
Уже в 1891 году она организовала в селе Соломенки Моршанского уезда швейную и вышивальную мастерские, где работало больше ста женщин. Больше ста — это уже, простите, не «барыня увлеклась рукоделием». Это производство. Со всеми радостями производства, включая ответственность, деньги, организацию труда и необходимость постоянно объяснять всем участникам процесса, почему «и так сойдёт» всё-таки не сойдёт.
Особенно важно, что дело началось в тяжёлый год голода и неурожая. В таких обстоятельствах богатый человек мог помочь привычным способом: раздать деньги, устроить столовую, накормить, поддержать, получить благодарность и, возможно, почувствовать себя хорошим. Это тоже нужно, и насмешничать тут не над чем. Когда людям нечего есть, философия промыслов помогает плохо. Но Якунчикова пошла дальше: мастерские давали не только помощь на сегодня, но и работу на завтра. Женщины могли зарабатывать тем, что умели делать, а их труд становился частью художественного проекта, а не оставался невидимым домашним навыком, который вроде бы есть у всех, но почему-то почти ничего не стоит.
Вот тут «женское рукоделие» начинает опасно менять выражение лица. Потому что пока женщина вышивает для дома, это мило. Пока она вышивает для продажи — это уже труд. Пока таких женщин больше ста — это уже хозяйство. А когда изделия едут на выставку и получают признание — это уже культура, наследие, национальный стиль и прочие солидные слова, которые обычно произносят люди с очень серьёзным видом. Забавно только, что в основе всего этого по-прежнему сидит женщина с иголкой, которой надо заплатить, а не просто похвалить её терпение.
Мастерские Якунчиковой выполняли художественные вышивки, кружева, вещи для интерьера, позднее — элементы женской одежды. Это была не кустарщина в унизительном смысле слова, не бесконечное повторение случайных узоров «как бабушка делала», а попытка соединить традиционный навык с современным художественным рисунком и городским спросом. Именно поэтому в этой истории так важна абрамцевская среда: там народное искусство не хотели оставить в состоянии «милой старины», но и не стремились превратить его в безликую фабричную моду. Нужно было найти середину — чтобы вещь оставалась живой, красивой, узнаваемо русской, но при этом могла существовать в современном доме, на выставке, в продаже, в гардеробе, а не только в сундуке под почётным слоем нафталина.
Изделия соломенских мастерских участвовали в российских и международных выставках, а в 1900 году были представлены на Всемирной выставке в Париже. Вот здесь особенно хорошо видно, как меняется статус вещи. Пока вышивка лежит в деревенском сундуке, это «быт». Пока женщина делает её дома, это «рукоделие». Когда ту же вышивку оформляют, привозят на выставку, показывают рядом с другими художественными изделиями и получают признание, она становится «русским стилем» и «народным искусством». Сама вещь при этом не внезапно стала красивой в Париже. Красивой она была и раньше. Просто теперь на неё посмотрели те, чьё мнение принято записывать в историю.
Для Марии Фёдоровны выставки были не просто красивой витриной, где можно постоять рядом с изделиями и почувствовать себя покровительницей прекрасного. У них был практический смысл. Признание поднимало престиж работы, привлекало покупателей, давало новые заказы и помогало доказать, что ручной труд может быть не пережитком бедной деревни, а предметом художественной ценности. Без этого вся система легко рассыпалась: мастерицы могли шить, художники могли рисовать, богатые дамы могли вдохновляться, но если изделия никто не покупал, то промысел оставался красивой идеей без будущего.
И вот за это Якунчикову, по-хорошему, стоит помнить. Не только за то, что она была Мамонтовой. Не только за то, что жила рядом с Абрамцевым и известными художниками. Не даже за то, что любила народное искусство, потому что любить народное искусство на словах у нас всегда было много желающих. А за то, что она занималась самой неблагодарной частью любого культурного дела — организацией. Она открывала площадки, поддерживала мастерские, связывала крестьянский труд с художественными заказами и городским спросом. В общем, делала то, о чём потом редко пишут красиво, потому что гораздо легче описать вдохновение, чем склад, учёт, образцы, поставки и контроль качества.
Деятельность Марии Фёдоровны не ограничивалась Соломенками. Она была связана с кустарными складами, Московским кустарным музеем, Абрамцевскими мастерскими, участвовала в развитии ручной набойки, занималась благотворительными и образовательными проектами. На свои средства она строила школы для крестьянских детей. Это уже не случайный эпизод и не сезонная мода в духе «этим летом я спасаю вышивку, следующим займусь японскими ширмами». Это устойчивый тип поведения: не просто пожалеть, а устроить; не просто восхититься, а наладить; не просто поддержать красивую идею, а дать ей форму, помещение, людей и продолжение.
При этом не надо превращать Якунчикову в святую покровительницу всех вышивальщиц, которая одна поняла народ и принесла ему свет. Это было бы слишком сладко, а от слишком сладкого в исторических текстах, как известно, портятся зубы. У неё были деньги, фамилия, связи, доступ к художникам и возможность открывать магазины, мастерские и склады. Старт у неё был не просто хороший, а великолепный. Но именно поэтому её история интересна: возможности сами по себе ещё ничего не значат. С ними можно ничего не делать, можно тратить их на поддержание приличного образа жизни, а можно вложить в дело, которое переживёт очередной сезон, очередной приём и очередной семейный разговор о прекрасном.
В 1910 году в Москве появился её особняк в Пречистенском переулке, дом в стиле модерн. Деталь вроде бы биографическая, но символичная. Женщина, занимавшаяся русскими промыслами, не жила в придуманной «народной» картинке, где богатая дама в кокошнике любуется резными наличниками и счастлива окончательно. Она существовала в современном городе, в эстетике модерна, среди людей, для которых русский стиль был не маскарадным костюмом на праздник, а частью новой художественной среды. Это вообще важное отличие: можно относиться к народному искусству как к костюму для торжественного случая, а можно пытаться вписать его в современную жизнь. Якунчикова, кажется, пыталась именно второе.
Потом пришли потрясения XX века и, как это с ним часто бывало, всем объяснил, что они слишком хорошо устроились. Первая мировая война, революция, национализация, распад привычного мира — всё это не обошло Марию Фёдоровну стороной. Её дом и усадьба были национализированы, прежняя система жизни рухнула, а фамилии, которые когда-то давали положение, теперь могли стать опасным грузом. Для женщины её круга это был не просто материальный удар. Это был конец целой системы, где семья, имущество, усадьба, мастерские, благотворительность и культурная работа держались друг за друга.
Но показательно, что после революции Якунчикова снова занималась тем, что умела лучше всего: организацией ремесленного труда. В Тарусе при поддержке Натальи Давыдовой и Натальи Поленовой она участвовала в создании артели вышивальщиц. Этот эпизод важен не меньше дореволюционных успехов, потому что здесь уже нельзя объяснить всё богатством, фамилией и удобным положением. Прежний фундамент ушёл, а привычка создавать дело осталась. Если человек продолжает действовать после того, как у него отняли комфортные условия, значит, перед нами не просто хобби богатой женщины.
В 1928 году Мария Фёдоровна эмигрировала во Францию. В Париже она продолжала заниматься художественными мастерскими и благотворительностью. В этой части её биографии есть почти жестокая историческая рифма: когда-то изделия её мастерских приезжали в Париж как часть большого русского художественного проекта, а потом она сама оказалась в Париже уже эмигранткой, без прежнего дома, без усадеб, без той уверенной московской почвы, на которой выросло её дело. Но руки, вкус и умение работать у неё остались.
Последние годы Мария Фёдоровна провела в Русском старческом доме в Сент-Женевьев-де-Буа и умерла в 1952 году. Финал не эффектный, не кинематографичный, без громкого скандала и красивой трагической сцены. Просто долгая жизнь женщины, которая родилась среди роскоши и московской художественной среды, а закончила путь в эмиграции под Парижем.
Но если искать в этой судьбе не слезу, а смысл, он довольно ясен. Мария Фёдоровна Якунчикова принадлежала к миру, где у неё были все возможности просто красиво жить. Она могла остаться культурной родственницей великих людей, хозяйкой дома, благотворительницей с хорошей репутацией и мягким следом в чужих воспоминаниях. Вместо этого она занялась делом, которое требовало не только вкуса, но и ежедневной организационной работы.
Она не придумала русскую вышивку и не подарила народу его собственное искусство, это было бы слишком самодовольно даже для конца XIX века. Но она помогла сделать так, чтобы это искусство получило заказчика, рынок, выставочное признание и продолжение. Чтобы женщины, которые владели ремеслом, могли зарабатывать. Чтобы крестьянский узор не остался только милой стариной, а стал частью современного художественного языка.
Чему нас учит эта история? Да, наверное, тому, что за большими словами о культуре почти всегда стоит чья-то скучная, трудная и плохо заметная работа. Кто-то должен открыть магазин, собрать мастерскую, договориться с художниками, найти покупателя, проследить за качеством, пережить провалы, ответить на письма, оплатить материалы и снова начать сначала. Без этого никакой «русский стиль» долго не живёт. Он красиво произносится, но плохо держится на одном лишь воздухе.
Мария Фёдоровна Якунчикова как раз была из тех, кто не только произносил красивые слова, но и делал для них основание.
И, знаете, богатая дама, которой зачем-то понадобилось работать, в итоге оказывается куда интереснее богатой дамы, которая могла бы просто красиво жить.