Дорогой читатель, данный текст является не достоверной информацией, а частью глубочайших мыслительных процессов автора! Приятного чтения!
Документ, который попал ко мне в руки, пах формальдегидом, махоркой и старым, слежавшимся страхом. Это был не просто дневник, а протокол молчания, который вел промысловый егерь Тихон Захарович Щукин с 1985 по 2023 год почти на самой границе Московской и Тверской областей, в квадрате болот, куда даже отчаянные клюквенники захаживали только с ружьями и молитвой. И когда я говорю «попал в руки», я не шучу. Мне его передали анонимно, в конверте без марок, просто сунули под дворник моего автомобиля на парковке у Ленинградского вокзала. С первых же страниц стало ясно: если это фальсификация, то гениальная. А если правда, то вся наша картина подмосковного леса — это уютная сказка для детсадовцев. Тема, которую Щукин поднимает в своих записях, взорвала мне мозг: он не просто верил в йети, он прятал его от людей на протяжении почти сорока лет, и у него была на это чудовищно логичная, жестокая и прагматичная причина.
Давайте сразу к делу. Чтобы понять масштаб безумия, нужно представить место действия. Это не тайга и не Гималаи. Это так называемая «Верхневолжская Швейцария» — если ехать от Клина в сторону границы с Тверью, а потом съехать с трассы на лесовозную дорогу, убитую так, что даже «Урал» вязнет по мосты. Там, за цепочкой непроходимых торфяников, куда в сорок первом провалилась и сгинула без вести колонна немецких мотоциклистов, стоит кордон. На картах Генштаба он до сих пор обозначен как «нежилой», хотя Тихон прожил там большую часть своей сознательной жизни.
Рукопись начинается резко, без предисловий. Почерк у старого егеря был пляшущий, с резким нажимом, видно, что писалось это в состоянии эмоционального надрыва или сильного алкогольного опьянения, но текст связный и предельно конкретный.
«Я, Щукин Т.З., находясь в трезвом уме и твердой памяти, решил изложить, почему я пошел против закона и совести. Меня пусть судит Бог, если он есть в этих гиблых местах. Люди слишком глупы и злы, чтобы знать правду. Они уничтожат то, чего не понимают, или, что еще хуже, заставят это служить. А оно не должно служить. Оно древнее нас, и я дал ему слово, когда мы встретились впервые зимой восемьдесят пятого».
Зима 1985 года. Февраль. Морозы тогда стояли под сорок, дизель на кордоне застыл, превратившись в гель, и Щукин оказался отрезанным от снабжения. Запасы провизии подходили к концу, и он решил проверить петли на зайцев, поставленные в районе оврага с говорящим названием Чертов Лог. Именно там он наткнулся на след. В дневнике он описывает это с инженерной точностью, подкрепляя свои слова схематичным рисунком. Отпечаток был не медвежьим. Медведь зимой спит, и след у него когтистый, с характерным рисунком подушечки. Здесь же была почти человеческая стопа, но гипертрофированная. В длину след достигал сорока семи сантиметров, в ширину у пальцев — восемнадцать. Пальцев было пять, но большой палец отстоял в сторону, почти как на руке у опытного плотника, привыкшего к тяжелому инструменту, и был непропорционально массивным. Глубина продавливания снега свидетельствовала о весе объекта никак не меньше двухсот килограммов чистого веса, без учета динамического рывка.
Щукин пишет, что первым его чувством был не страх, а профессиональный гнев. «Браконьер, — подумал он. — Косолапого разбудил, шатуна мне подогнал, сволочь». Но, пройдя по цепочке следов около километра, он понял, что это не медведь-шатун. Зверь двигался целенаправленно, явно раненый или больной, так как левая нога у него волочилась, пропахивая в насте борозду. Следы привели к старой, обвалившейся землянке времен войны. Тихон знал это место — там в 42-м располагался пункт связи партизанского отряда, потом его накрыло миной. Он снял с предохранителя свой «ТОЗ-34» и с выдохом «Господи, благослови» спустился внутрь.
Вот тут в тексте идет самый жуткий и в то же время самый пронзительный отрывок, который я когда-либо читал. Диалог, переданный, конечно, по памяти, но с таким обилием деталей, что мурашки бегут по коже.
«Света почти не было, только дыра в потолке, засыпанная ветками. В углу, в куче прелого лапника и мха, сидело Оно. Глаза блеснули красным, как у кролика под фарой. Я вскинул стволы. А оно не рычало. Оно закрыло башку руками, вот точь-в-точь как бабы в войну от бомбежки закрывались. И заскулило. Знаете, не по-звериному скулило, а с подвыванием, с каким-то сложным горловым звуком, похожим на невнятную речь. Я опустил ружье. Дурак, конечно. Оно ведь могло меня одной рукой пополам переломить. Я достал из-за пазухи буханку черного хлеба, который брал с собой на вылазку, и кинул ему. Существо схватило хлеб и начало его нюхать, а потом запихивать куда-то под шкуру, на грудь. Только тогда я разглядел, что держит оно не еду, а маленькое тело. Детеныша. Мертвого детеныша. Оно трясло его и пыталось накормить хлебными крошками. У меня у самого сын в младенчестве от скарлатины сгорел, я этот жест пустого укачивания до гроба не забуду. Тогда я сел на корточки и впервые заговорил с ним. Сказал: «Не плачь, мать. Уже не поможешь».
Этот момент стал точкой невозврата. Тихон Захарович, ветеран войны, человек, который не терпел сентиментов, столкнулся не с диким зверем, а с разумным, точнее, проторазумным, раздавленным жестокостью природы существом. Самка йети. У нее было тяжелое ранение — капканная рваная рана на голени, которая уже начала гноиться. Судя по записям, именно этот запах гниющей плоти и привлек сначала егеря, пока он шел по следу. Она промучилась в этой землянке еще два дня. На третий день она умерла, не приходя в сознание. Тихон похоронил ее вместе с детенышем на дне того самого оврага, завалив могилу валунами, чтобы не раскопали волки. И поклялся себе, что ни одна живая душа не узнает об этом.
Но история только началась. Прошел ровно год. Февраль 1986-го. Тишину ночного леса разорвал звук, который местные деревенские называли «плачем лешего». Тягучий, утробный рев, от которого вибрировали стекла в оконных рамах кордона. Утром егерь вышел на крыльцо и обомлел. Прямо за порогом, на свежем снегу, лежала аккуратно задушенная и вскрытая косуля. Это было не нападение хищника, а подношение. Рядом со стограммовой тушей красовались уже знакомые, гигантские следы. На этот раз след был парный. Не одна особь, а как минимум две. А на перилах крыльца висела, колыхаясь на ветру, прядь грубой, бурой шерсти, вплетенная в бечевку.
Я прервусь на секунду, чтобы дать пояснение. В рукописи Щукин часто ссылается на некую «правдивую информацию», которую он якобы получил из закрытых военных источников. Будучи вхож в охотнадзор, он общался с вертолетчиками и картографами Генштаба. Со слов одного капитана, пожелавшего остаться неназванным, Щукин записал: «На территориях Центрального федерального округа в период с 1979 по 1984 год фиксировались аномальные тепловые пятна в ночное время в лесных массивах, не связанные с деятельностью человека. Списывалось на „болотные газы“, но объекты двигались». Егерь не был дураком, он сопоставил факты. Видимо, популяция реликтового гоминида на Валдайской возвышенности, вопреки официальной науке, не вымерла, а адаптировалась. Из-за глобального изменения климата и аэрофотосъемки миграционные пути сместились южнее, прямо в дебри Подмосковья. Звери искали более глухие, заброшенные торфяные болота, где нет людей.
По рукописи видно, как стремительно меняется тактика егеря. Сначала он пытался их отпугнуть. Палил в воздух, жег дымовые шашки, раскладывал тряпки, пропитанные бензином. Но самцы, а это были именно два крупных самца (вероятно, брат и повзрослевший второй детеныш погибшей самки, хотя это лишь моя гипотеза), не агрессировали. Они пришли не за едой и не для драк. Они пришли к нему, как к единственному звену, связывающему их с миром людей. Тихон понял это позже, когда нашел у входа в покинутую землянку предметы: ржавый котелок, солдатский ремень и, что самое удивительное, старый, пожелтевший номер газеты «Правда» за 1973 год. Приматологи называют это «поведением приматов-оппортунистов», но здесь явно было нечто большее. Они запомнили запах человека, который не убил их мать (или старшую самку), а попытался помочь.
И вот тут мы подходим к главному, к тому, что заставило меня перечитывать рукопись до рези в глазах — к мотивации Тихона Захаровича.
«Зачем я их прятал? — пишет он размашисто, жирно перечеркивая строчки. — А вы бы отвезли своего немого родича в зоопарк? Или в лабораторию? В восемьдесят седьмом я ездил в Москву на совещание егерей. В буфете Дома охотника один „умник“ в очках, научный сотрудник из какого-то НИИ, рассказывал, что если найти живое ископаемое, его ведь нужно будет препарировать. Мозг сравнить, клетки выпотрошить, скелет собрать. Они же не люди по ихним законам, они — биоматериал. Я тогда слушал и думал: они, мои лесовые, глупые, как дети, но душу-то я в них вижу. Они плачут, когда провожают закат. Я сам видел, как вожак сидел на краю болота и раскачивался, глядя на красное солнце. За что его в пробирку? Чтобы Золотой Мозг Кремля разобрал его нейроны?»
Это хлесткая, злая правда. Ведь если бы факт существования стабильной популяции йети всего в ста пятидесяти километрах от Кремля подтвердился, на эти болота налетели бы не только журналисты-щелкоперы. Сначала приехали бы военные. Территорию закрыли бы под видом испытательного полигона или карантинной зоны. Начался бы отлов. Животных увезли бы в вольеры, возможно, попытались бы скрестить с человеком (вспомним опыты скрещивания, которые ставил профессор Иванов), или просто разобрали бы на органы. Экосистема уникального Верхневолжского реликтового леса, сохранность которой Тихон считал высшей миссией, была бы разрушена гусеницами вездеходов.
Щукин выбрал радикальный путь обмана, и в этом обмане проявился его холодный, крестьянский ум. Он понимал, что полностью исключить контакт местных с аномалией невозможно. Кто-то из грибников или потерявшихся лыжников обязательно наткнется на следы или услышит крики. И тогда Тихон создал легенду, причем, как он пишет, «замешанную на дерьме и водке». Во-первых, он активизировал слухи про «одичавшего американского солдата» — высокого, обросшего шерстью, якобы сбежавшего из секретного лагеря военнопленных, который работал на строительстве спецобъекта «Радуга» еще в семидесятых. Байка была идиотская, но живучая, потому что психология толпы любит шпионские страшилки больше, чем мистику. Во-вторых, он стал «потрошить» следы. Он брал свою старую резиновую сапог-чуню сорок седьмого размера, набивал ее мешковиной и носками, и когда шел проверять кордоны после каждой активности йети, аккуратно «затаптывал» настоящие отпечатки четкими валенками и тряпичными «лапами», создавая полную иллюзию работы мистификаторов. Он превращал необъяснимое в банальное хулиганство.
Вот фрагмент его диалога с участковым Анискиным (да, здесь, вероятно, псевдоним или совпадение, но участкового звали именно так, Виктор Петрович Анискин), датированный 1993 годом.
«— Захарыч, ты мне мозг не пудри. Баба Нюра с хутора Выселки третьего дня опять орала благим матом. Говорит, видела „волосатика“ ростом под три метра, который у нее с огорода репу тырил. Шелуху, говорит, оставил. Люди боятся в лес ходить за хворостом! Ты егерь, ты должен реагировать!
— Петрович, — отвечаю, а сам махорку сворачиваю, чтобы руки не дрожали. — Ты бабу Нюру знаешь. У нее самогонка на мухоморах настоянная. У нее, когда белочка приходит, она чертей рогатых видит, не то что волосатиков. А репу кабаны повадились подкапывать, я их моциону скоро устрою. Не позорь советскую милицию... тьфу ты, полицию. Какие, к лешему, йети? Ты ж материалист. Это все эхо войны, Петрович, магнитные аномалии, глюки».
«Анискин тогда уехал, но бумагу настрочил в район. А я той же ночью пошел к болоту и сжег гребаную репную шелуху. Потом ползал на карачках и следы „подтирал“. Я превратился в чертова дворника при снежном человеке. Но я знал, ради чего это делаю. В июне того же года я их чуть не спалил. Свалили они огромную сухую сосну, прям крест-накрест через просеку, метровый ствол. Если бы леспромхоз увидел, приехали бы люди с техникой растаскивать завал и провалились бы в их логово у Гнилого ручья. Я трое суток долбил эту сосну топором и клиньями, чтобы разобрать ее руками. Один. Без пилы. Потому что звук бензопилы привлек бы внимание. А они сидели в ельнике и смотрели на меня. Я их чувствовал спиной. Вожак не помогал. Они, видимо, соображали, что я маскирую провал, и не вмешивались. Это было наше немое соглашение».
Шло время. В 2000-х, с появлением мобильных телефонов с камерами, задача усложнилась стократно. Пошли «потеряшки» — туристы с GPS-навигаторами, которые лезли в самую чащу. Тихон пишет, что выработал целую систему упреждающих мер. Он стал «злым егерем» — тем самым стереотипным лешим, который матом гоняет грибников, стреляет солью под ноги, распускает слухи о бешеных лисах и аномальной активности клещей круглый год. Он специально капал флуоресцентную краску на деревья и говорил, что это «могильники радиации». Люди боялись радиации больше, чем черта. Это работало. Но главная проверка на прочность случилась в лютую зиму 2010 года, когда ударили «крещенские морозы», и вся живность, включая подмосковных йети, оказалась на грани гибели.
«Они вышли к кордону втроем. Вожак, самка и подросток. Исхудавшие, шерсть свалялась в сосульки. Они не просили, они просто стояли на границе света от моего фонаря и смотрели. Стояли молча, не шевелясь, как каменные истуканы. У меня у самого жратвы было — мешок комбикорма для подкормки кабанов, который я с районной ветстанции выбил. Я вывалил им брикеты прямо в снег. Они не бросились жрать жадно, как звери. Вожак, старый урчащий экземпляр, которого я звал про себя Графом, поднял брикет, обнюхал, отломил половину, кинул самке и подростку, и только потом начал есть сам. И я стоял, смотрел на них и думал: мы, люди, считающие себя венцом творения, делим последний кусок только перед лицом неминуемой смерти. А у них это в крови. Кто кому тут реликтовый дикарь? Я тогда не выдержал. Сделал то, чего не делал никогда. Заговорил с ними вслух, долго и много. Рассказал про упавший железный рубль, про дефолт, про то, что лес выкупают арендаторы и скоро тут будет вырубка под коттеджный поселок «Лесная сказка». Граф слушал, наклонив голову, а потом издал низкий, вибрирующий гул. Казалось, вибрирует земля под ногами. И я осознал: они не понимают слов, но они считывают страх и безысходность».
Кульминацией рукописи является 2019 год. Подготовка к строительству платной трассы, инженерные изыскания. Геодезисты с дронами. Если бы дрон с тепловизором пролетел над Гнилым ручьем в ночное время, вся многолетняя конспирация полетела бы коту под хвост. Щукин, которому на тот момент уже было за семьдесят, пошел на отчаянный шаг. Он вырыл и обустроил в глубине своих владений фальшивую «берлогу йети». Натаскал туда костей, шкур, сделал лежку, оставил «фекальные массы», которые сам же и изготовил из глины, собачьей шерсти и ягодного сока, обильно полив все это химическим репеллентом, имитирующим запах крупного хищника. Он анонимно «слил» информацию о находке какому-то мелкому блогеру-криптозоологу. Когда тот примчался с камерой, Тихон «неохотно» показал ему это место, предварительно изобразив на лице вселенское удивление.
«— Смотри, паря, — сказал я этому столичному жуку с айфоном. — Черт-те что. Может, медведь-мутант? Может, зэк сбежал? Ты вглубь-то не ходи, там трясина, засосет с кишками».
Блогер сделал свое дело. Видео завирусилось, эксперты в комментариях разнесли «улики» в пух и прах, высмеяли блогера, доказав, что фекалии слеплены вручную — видели пластичный рисунок от пальцев. Репутация района как «места обитания йети» была уничтожена полностью и бесповоротно. Журналисты уехали. Тендер на геологоразведку из-за шумихи и репутационных рисков временно прикрыли, отложив проект еще на пару лет. «Люди не верят в то, что выглядит слишком хорошо срежиссированным, — злорадно пишет в дневнике старый егерь. — Если вы хотите что-то спрятать, поместите это под самый яркий прожектор и обзовите фейком. Правду они не заметят, даже если она будет дышать им в затылок».
Последняя запись в дневнике обрывается на полуслове. Судя по стремительно портящемуся почерку, Щукин очень спешил. «Они уходят. Сегодня ночью я слышал протяжный крик. Это не крик боли, это cry прощания. Наверное, давление меняется, или они чуют то, чего не чую я. Я выйду на болото и оставлю им последний гостинец. Мне страшно не за себя, мне страшно, что я останусь один на этом кордоне, окруженный людьми, которые не слышат леса...»
Тихон Захарович Щукин пропал в лесу марте 2023 года. Официальные поиски, в которых я участвовал лично как волонтер, результатов не дали. Мы нашли его кордон. Вскрыли двери. Обнаружили идеальный порядок, заряженный карабин, нетронутый паспорт и этот самый дневник, спрятанный за обшивкой печной трубы. Мы не нашли тела. Мы не нашли останков. На пыльном полу кухни, среди рассыпанной крупы, мы нашли только один-единственный, четкий, абсолютно свежий отпечаток огромной босой ноги. Сорок седьмого размера. И ни единого обратного следа, ведущего из дома. Как будто огромное существо подхватило старика на руки, вышло на крыльцо и шагнуло прямо в небо, в метель, заметающую все следы человеческой глупости. Я биолог, и я знаю, что под Москвой йети быть не может. Но когда я закрываю глаза, я вижу этот след, и я чувствую запах махорки и формальдегида, и я начинаю верить каждому слову старого егеря, который зачем-то сорок лет врал всему миру, чтобы спасти то, чему даже названия нет в нашей науке. Я не буду публиковать точные координаты Гнилого ручья. Я понял зачем он это делал.
ОТ АВТОРА: Вы добрались до конца — спасибо за ваш интерес! 9 часов работы, над данной статьей, позади. Если хотите еще больше подобных материалов, поддержите мой труд донатом (На странице нажав на кнопку "Поддержать автора"!»). Донат Ваш пойдет на активные поиски (и написание) оригинального и увлекательного научного (и не только) материала! Либо, поддержите, нажав на ссылку ниже:
Заранее БЛАГОДАРЮ ВАС, дорогие читатели моего блога, за ПОМОЩЬ и за ПОНИМАНИЕ!