Соседи по подъезду потом говорили, что виновата утятница. У Юлии была другая версия, и звучала она куда масштабнее, чем одна чугунная посудина с облупленными ручками.
Геннадий Петрович жил этажом выше двенадцать лет. За это время между ними сложился негласный договор. Вслух его никто не формулировал, но оба соблюдали с точностью, какой позавидовал бы любой нотариус. Он чинил ей кран дважды в год, она подкармливала его кота, рыжего и наглого, когда Геннадий уезжал к дочери в Тулу. Кот приходил ровно в семь утра и орал под дверью так, будто его не кормили с прошлого понедельника.
А потом Геннадий перестал брать трубку.
Первый день Юлия не придала значения, потому что мало ли, человек занят, может быть, руки в муке или телевизор заглушает звонок. На третий день она позвонила снова, послушала длинные гудки, дождалась седьмого и положила телефон на подоконник. На седьмой день, возвращаясь с работы, она остановилась в прихожей и замерла, потому что наверху скрипели половицы.
Ходит. Дома. Трубку не берёт.
К концу второй недели у Юлии появилась теория, и появилась она не сразу, потому что теории такого масштаба не рождаются на пустом месте. Хотя, если подумать как следует, именно на пустом месте они и рождаются лучше всего.
***
Всё началось с балкона в субботу утром.
Юлия вышла развесить бельё, подняла голову и увидела на балконе Геннадия полотенце, которого раньше там не было. Синее, махровое, с жёлтой полосой по краю. У Геннадия Петровича никогда не водилось синих полотенец за все двенадцать лет соседства. Белые, серые, одно бежевое с дыркой, которое он сушил открыто и не стеснялся. Синее полотенце в его хозяйстве выглядело как чужой флаг на знакомой территории, и Юлия задержала на нём взгляд дольше, чем собиралась.
Прищепка выскользнула из пальцев и улетела вниз, на козырёк первого этажа, где и осталась лежать до конца этой истории.
В понедельник Юлия позвонила Алле с четвёртого этажа. Алла работала в регистратуре районной поликлиники и обладала двумя незаменимыми для расследования качествами: наблюдательностью и полным отсутствием скептицизма.
- Полотенце, говоришь, синее? Алла замолчала на секунду, будто сверялась с внутренней картотекой, в которой хранились все подозрительные факты нашего двора.
- С жёлтой полосой, уточнила Юлия и добавила после паузы: широкой.
- У него такого точно не было. Я бы запомнила.
- Вот и я о чём.
Алла помолчала ещё, и из трубки доносился стук клавиатуры и чей-то далёкий голос, требующий талон к неврологу на пятницу.
- А свет у него по ночам горит?
Юлия замерла с чашкой в руке. Свет. Она не проверяла свет, и от этой мысли стало неловко. В тот же вечер, в одиннадцать, она вышла во двор, натянув куртку поверх домашней футболки. Окна Геннадия на пятом этаже горели оба, кухонное и комнатное. В кухне мелькала тень, но разглядеть подробности с земли не получалось.
Не спит. Ходит по кухне в одиннадцать вечера. Трубку не берёт. Полотенце чужое.
Юлия вернулась домой. Заварила ромашковый чай с привкусом пыли, потому что коробка стояла открытой с лета. На столе лежал блокнот для списков продуктов и номеров, которые она никогда потом не набирала. Юлия открыла чистую страницу и написала сверху крупными буквами одно слово.
***
Через три дня фактов набралось на полторы страницы, и каждый следующий казался весомее предыдущего.
Факт четвёртый: Геннадий Петрович переставил машину. Его серая Нива двенадцать лет стояла у третьего подъезда, под фонарём. Все во дворе считали это место его личным, хотя никакой таблички не висело. Теперь Нива обнаружилась у первого подъезда, за мусорными баками. Стояла мордой к забору, будто её прятали от случайных глаз. Юлия обошла машину, заглянула в окно. На заднем сиденье лежала картонная коробка и пакет из строительного магазина.
Факт пятый: кот перестал приходить. Рыжий кот, который двенадцать лет являлся к ней в семь утра с точностью будильника, исчез. Юлия поставила миску с кормом у порога, продержала её до вечера и убрала нетронутой. Корм засох, превратился в бурую кашу, и она выбросила его, чувствуя глупую обиду, которую не смогла бы объяснить никому, включая себя.
Факт шестой был главным, и назывался он так: утятница.
Два месяца назад Геннадий попросил утятницу. Дочка приезжает, хочу утку сделать нормальную, как мать готовила, на три часа, с яблоками. Юлия дала без колебаний. Соседям в этом доме принято доверять, Геннадий за двенадцать лет не подвёл ни разу, а утка в утятнице получается лучше, чем в любой другой посуде. Чугунная, тяжёлая, с двумя литыми ручками и крышкой, которая садилась плотно, без щели. Эту утятницу Юлия получила от матери, а та от своей, и три поколения запечённых уток с черносливом придавали этой посудине вес, который не измерялся в килограммах. Юлия сказала тогда: только верни, она семейная. Геннадий молча забрал и ушёл к себе наверх. Два месяца прошло. Утятница не вернулась.
Юлия рассказала Алле по телефону вечером в четверг, и Алла, как всегда, не разочаровала.
- Полотенце, машина, кот и утятница. Она загибала пальцы по ту сторону трубки, и Юлия слышала, как Алла переводит дыхание между пунктами, будто составляла обвинительное заключение. Тут явная система. Он что-то скрывает.
- Или кого-то, сказала Юлия и сама удивилась тому, как легко и ровно это вылетело, будто она репетировала эту фразу заранее.
Алла замолчала на три секунды, и для Аллы, которая могла говорить без пауз двадцать минут, три секунды тишины равнялись глубокому потрясению.
- Женщина? Ты думаешь, у него кто-то появился?
Юлия не думала ничего конкретного до этой минуты. Подозрение жило внутри как зуд на коже, которую невозможно почесать, потому что непонятно, где именно чешется. А Алла взяла и дала ощущению имя, и оно прилипло, как этикетка к банке.
***
Следующие четыре дня Юлия провела в режиме, который потом описала подруге Марине как внимательное наблюдение. Марина выслушала и переспросила: ты имеешь в виду слежку?
Юлия записывала время, когда у Геннадия включался и выключался свет, в тот самый блокнот, между списками продуктов и забытыми номерами телефонов. Утром, проходя мимо его двери на работу, она замедляла шаг и прислушивалась к тому, что происходит за дверью. Из квартиры доносилось радио. Одна и та же станция с песнями, которые Юлия узнавала через бетонное перекрытие. Слов разобрать она не могла.
Радио работает. Свет горит. Телефон звонит, длинные гудки, и никто не снимает.
Во вторник она поднялась на его этаж после работы. Позвонила в дверь дважды, коротко. За дверью было тихо, если не считать радио. Оно бормотало что-то неразборчивое, как человек, разговаривающий сам с собой. Юлия постояла минуту, разглядывая коврик у порога. Коврик был новый, зелёный, синтетический. Надпись на нём стёрлась до последних двух букв: OM. Юлия сфотографировала его и отправила Алле. Ответ пришёл через сорок секунд: WELCOME, там написано WELCOME.
Юлия убрала телефон и подумала: зачем человеку новый коврик, если он никого не ждёт?
В среду вечером она пришла с работы, разогрела гречку с грибами и села за стол. Наверху стукнул стул, глухо. Шаги прошли от окна к двери и обратно. Юлия мысленно повторяла маршрут, сверяясь с планом квартиры. Зашумела вода в трубах, минуты три или четыре, и Юлия сидела с ложкой в руке, забыв про гречку.
За двенадцать лет она бывала у Геннадия раз пять или шесть. Тёмный коридор с вешалкой, кухня с окном во двор, комната с полками и балконом. Вторую комнату не видела ни разу. Дверь туда была закрыта при каждом визите, а спрашивать неприлично.
Раньше закрытая дверь не казалась странной. Теперь казалась.
В четверг Юлия столкнулась с Борисом Ильичом из второго подъезда, который выгуливал таксу и курил у лавочки, стряхивая пепел на асфальт рядом с урной.
- Геннадия давно видели? спросила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно обыденнее.
Борис Ильич затянулся и посмотрел вверх на окна пятого этажа. Ответил не сразу.
- Недели три, может четыре. С пакетами шёл, нагруженный.
- С какими пакетами?
- С обычными, продуктовыми, наверное. Он помолчал и спросил: а что случилось-то?
- Ничего особенного. Спросила просто так.
Борис Ильич переложил поводок из левой руки в правую, докурил и промолчал. Такса натянула поводок к клумбе. Юлия двинулась к подъезду, но в голове застряло: нагруженный пакетами. Много продуктов. На одного столько не покупают.
В пятницу Юлия зашла в подъезд позже обычного. Лифт не работал, и она поднималась пешком, считая этажи. На площадке третьего стоял пакет с мусором, на четвёртом пахло жареной рыбой, а на пятом, у двери Геннадия, было чисто и тихо. Радио не играло. Юлия приложила ухо к двери и простояла так секунд двадцать, чувствуя себя героиней детективного сериала, от которого не может оторваться. Тишина. Она спустилась к себе и записала в блокнот: пятница, 21:40, радио выключено впервые за три недели. Подчеркнула дважды.
Вечером Юлия позвонила Алле и пересказала разговор.
- Значит, пакеты, много, и машину переставил, и дверь всегда закрытая, и коврик этот новый. Алла перечисляла улики таким тоном, каким зачитывают результаты анализов, когда новости средней паршивости. Юль, а ты подумала, может, он не женщину прячет?
- А кого?
- Может, сдаёт комнату, ту самую закрытую. Без договора, без налогов, чтобы никто в подъезде не знал.
Юлия не думала об этом раньше. Но теперь версия легла как ключ в замок. Квартирант паркуется на его месте, Нива у первого подъезда. У квартиранта аллергия, кот не приходит. Геннадий готовит на двоих, утятница нужна ему самому.
И трубку не берёт, потому что боится, что Юлия узнает и расскажет.
- Кому я расскажу?
- Вот именно, но он-то об этом не знает.
Юлия повесила трубку и сидела за столом, положив подбородок на руки. За стеной работал телевизор. Реклама стирального порошка обещала свежесть белья на четырнадцать дней. Юлия подумала, что четырнадцать дней свежести это примерно столько, сколько Геннадий молчит, если не считать первую неделю, когда она ещё не начала считать.
Блокнот лежал раскрытый на столе, и между фактами тянулись стрелки, нарисованные карандашом с нажимом. Синее полотенце вело к чужому человеку в квартире. Чужой человек вёл к переставленной машине. Утятница не возвращалась, потому что она стала частью другой жизни, в которой для Юлии места не оставалось.
Три недели. Двадцать один день.
***
В воскресенье Юлия решила действовать, потому что три недели молчания и две с половиной страницы фактов требовали разрешения.
Она поднялась на пятый этаж в девять утра, в чистой блузке и с выражением лица, которое отрепетировала перед зеркалом: заботливое, чуть обеспокоенное, не агрессивное. Позвонила. Подождала. Позвонила ещё раз. За дверью радио играло что-то из восьмидесятых, и мелодию она слышала тысячу раз, но не могла вспомнить название.
Она нагнулась, заглянула в щель под дверью и увидела только полоску света на плитке коридора.
Потом выпрямилась и заметила, что дверь соседней квартиры приоткрыта. Оттуда выглядывала женщина лет тридцати, в халате и с мокрыми после душа волосами, которая держала в руке расчёску.
- Вы к Геннадию Петровичу?
- Да. Он не открывает.
- Так он уехал, давно уже. Недели три, если не больше. К дочке, кажется, или к сестре, он говорил на лестнице, быстро, с сумками в обеих руках, и я не всё расслышала. Ещё просил за цветами приглядеть, но я забыла и даже не заходила проверять, они наверное засохли.
- А свет у него каждый вечер горит.
- Таймер, наверное. Мы тоже ставим, когда уезжаем, чтобы со стороны казалось, что кто-то дома.
Женщина зевнула, прикрыв рот расчёской, и ушла к себе, а Юлия ещё несколько секунд стояла перед закрытой дверью Геннадия, глядя на коврик и слушая, как радио за стеной играет припев, который она так и не узнала.
Она спустилась к себе, села на табуретку в прихожей и посидела, не снимая ботинок. Блокнот на полке у зеркала. Две с половиной страницы фактов, стрелки, план квартиры, подчёркнутые слова, восклицательные знаки на полях. Она взяла блокнот и полистала.
Синее полотенце. Полотенце дочери, которое Геннадий постирал перед поездкой.
Машина у первого подъезда. Переставил ближе к выезду, чтобы утром не маневрировать.
Кот не приходил, потому что остался в пустой квартире с радио и миской сухого корма.
Новый коврик. Человек имеет право купить коврик.
Продуктовые пакеты. Сборы перед дорогой в Тулу.
Радио. Оставил для кота, чтобы тому не было тихо.
Утятница...
Юлия закрыла блокнот и положила обратно, рядом с ключами и баночкой крема для рук.
***
Геннадий Петрович вернулся в среду.
Юлия узнала об этом по звуку, который за двенадцать лет ни с чем нельзя было спутать. Хлопнула входная дверь наверху, и по коридору прошли тяжёлые шаги с характерным скрипом у порога. Загудели трубы, полилась вода, и по стояку побежало знакомое дребезжание.
Она не пошла к нему сразу. Подождала до вечера. Переоделась, поправила волосы. Потом вспомнила, что идёт к соседу за утятницей, а не на приём к губернатору, и разозлилась на себя.
Геннадий открыл после первого звонка. Загорелый, в клетчатой рубашке, которую Юлия видела на нём лет пять. Рукава закатаны выше обычного. На запястье белела полоска от часов.
- Юля! Заходи, чайник ставлю.
В коридоре стоял незнакомый чемодан. Небольшой, серый, с оторванным колёсиком и биркой, на которой нельзя было разобрать ни слова. На кухне пахло варёной картошкой и укропом, сильно, по-летнему. В октябре так пахнет только у тех, кто привозит зелень с дачи. Кот сидел на подоконнике и смотрел на неё без раскаяния.
- Я звонила тебе, сказала Юлия.
- Знаю, вернее, не знаю, потому что не слышал ни одного звонка. Телефон утонул в первый же день, представляешь? Стоял у Наташки на даче, мыл яблоки в тазу на крыльце, поставил телефон на край, и он соскользнул в воду, как живой, полежал секунду и потух. Наташка сказала, положи в рис, высохнет, заработает. Положил. Пролежал сутки. Не заработал.
- Три недели без телефона?
- Три с половиной, поправил Геннадий с видом человека, который этим обстоятельством гордился больше, чем рыбалкой или урожаем. Первый раз за пять лет выспался нормально, между прочим. Без этой штуки сон совсем другой, крепкий, ровный, без перерывов на уведомления от непонятно кого. Наташка хотела мне свой старый телефон отдать, а я отмахнулся.
Он повернулся к шкафчику, достал две чашки, одну с отколотой ручкой, свою, вторую белую для гостей, и поставил чайник на плиту. Потом хлопнул себя ладонью по лбу и сказал:
- Юль, а я же тебе утятницу не отдал!
Вышел в коридор, загремел чем-то за стеной и вернулся с полиэтиленовым пакетом, из которого торчал знакомый угол чугунной крышки.
- Она у меня с того дня стояла прямо у двери, с тех пор как Наташка уехала, всё собирался спуститься и отдать, а потом сам уехал и забыл. Проходил мимо и всякий раз думал: завтра.
Юлия взяла пакет обеими руками. Утятница была тёплая от батареи. Тяжесть показалась знакомой, правильной. Вещь вернулась туда, где ей и положено быть.
Она поставила утятницу на стол и сняла крышку. Внутри лежала маленькая стеклянная банка, перевязанная бечёвкой. На бечёвке белела бумажка с корявым, торопливым почерком: яблочное, этого года.
Геннадий подвинул ей чашку. Чай с мятой, горячий. Пахло летом, хотя за окном моросил октябрьский дождь. Кот спрыгнул с подоконника, прошёл мимо и задел хвостом её щиколотку.
Блокнот с фактами лежал этажом ниже, на полке у зеркала, между ключами и кремом для рук.
Юлия отпила чай и ничего не сказала.