Женщина в дублёнке вернулась через десять дней и привела подругу. Подруга была тоньше, выше и говорила быстрее, чем Кира успевала записывать. Но заказ оказался простой: укоротить пальто и перешить подкладку, потому что старая расползлась по швам.
- Лена вашу работу показала, - сказала подруга, расстёгивая пальто на стойке. - Вот этот шов, на лифе. Я таких давно не видела.
Кира приняла пальто, расправила на столе и провела пальцами по подкладке. Ацетат, дешёвый, с характерным скрипом, который означал, что ткань не дышит и не прощает ошибок. И шить по такому нужно было медленно, с нитками, подобранными тон в тон, и булавками через каждые два сантиметра, потому что ацетат ползёт, если его не держать.
- За сколько сделаете?
- За неделю, - сказала Кира, хотя могла бы за три дня.
И она научилась этому у поставщика, который присылал не тот оттенок: если говоришь 'быстро', люди ждут дёшево, а если говоришь 'неделя', люди ждут качество. И платят за ожидание, сами того не замечая.
Звонок дзинькнул, когда подруга уходила, а следом дзинькнул ещё раз. Вошла женщина лет сорока с юбкой в пакете, и Кира взяла юбку, развернула, пощупала ткань и назначила дату примерки, записав имя в тетрадь, которую завела на той неделе. Тетрадь была обычная, в клетку, из ближайшего канцелярского, но Кира расчертила её по столбцам: имя, заказ, ткань, срок, сумма. К декабрю в тетради было одиннадцать записей. Не много, но и не одна.
***
Вечером Кира открыла ноутбук на кухне, пока Тимур мыл посуду. Развернула таблицу, ту самую, куда вбивала цифры, сидя на рулоне бархата, и повернула экран к нему.
- Вот всё, - сказала она. - Аренда, коммуналка, расходники, кредит. И выручка. Вот эта строка.
Тимур вытер руки полотенцем, сел рядом и смотрел на экран, не прикасаясь к ноутбуку. И вода в раковине стекала медленно, и кран булькал, но он не обернулся.
- Минус сорок три в ноябре, - сказала Кира. - А в декабре будет минус двадцать, если заказы не остановятся. К марту должно выйти в ноль.
- Должно?
- Если буду держать темп. Но гарантий нет, и я это понимаю.
Тимур листал столбцы глазами, не спрашивая объяснений. Он работал на складе и читал накладные каждый день, поэтому в столбцах ориентировался лучше, чем Кира. И она это знала, когда открывала ноутбук, и именно поэтому открыла.
- Четыреста тоже здесь? - спросил он.
- Четвёртая строка снизу.
Но он закрыл крышку ноутбука, аккуратно, двумя руками, как закрывают книгу, которую собираются перечитать.
- Ладно, - сказал он.
Это было не прощение и не согласие, а нечто третье: готовность смотреть на цифры вместе, не отводя глаза. Кира убрала ноутбук в сумку. Тимур допил чай, и чай был несладкий, потому что сахар они так и не купили, но теперь это перестало быть симптомом и стало привычкой.
***
В январе трубы за стеной замолчали на три дня. Сантехник из управляющей компании пришёл, постучал по стене, послушал и сказал, что проблема у соседей сверху, не у неё. Кира заплатила за вызов восемьсот рублей и получила тишину, к которой не сразу привыкла. Без гула подсобка казалась слишком пустой, будто из комнаты вынесли мебель.
Но работа шла. Подруга Лены рассказала коллеге, коллега привела сестру, а сестра оказалась завучем из маленькой частной школы на соседней улице. И пришла она в конце января, худая, в очках с тонкой оправой, и положила на стойку образец ткани.
- Нам нужны фартуки для уроков труда, двадцать четыре штуки. Сможете к началу четвёртой четверти?
Кира взяла образец, потёрла между пальцами. Поликоттон, средней плотности, с лёгким шершавым ворсом, из тех тканей, которые переживут и стирку, и ребёнка, и пятна от гуаши. Хорошая ткань для фартуков, практичная, без претензий.
- Какие размеры?
- Три ростовые группы, вот мерки.
Завуч протянула лист, исписанный мелким круглым почерком. Кира пробежала глазами цифры и прикинула расход ткани, количество швов, время на каждый фартук. Восемь минут на раскрой, пятнадцать на пошив, если не отвлекаться. Двадцать четыре штуки за девять рабочих дней, при условии, что больше ничего не шить.
А у неё было ещё три заказа в тетради, и один из них, зимнее платье для юбилея, ждал примерки в четверг. И платье было сложное, с вытачками, с подкладкой, из той ткани, которую нельзя перешить дважды, потому что от булавок останутся следы.
- К двадцатому марта, - сказала Кира. - Но мне понадобится помощь с раскроем.
И она не знала, чья именно помощь, когда это говорила. Слово вылетело раньше мысли, как бывает, когда руки уже знают ответ, а голова ещё догоняет.
***
Тимур пришёл в субботу с сумкой, из которой торчала ручка шуруповёрта. Звонок над дверью дзинькнул, и Кира подняла голову от машинки, ожидая клиентку. Но это был он, в рабочей куртке, с пятном машинного масла на рукаве.
- Что ты делаешь? - спросила она, когда он опустился на колени у стойки и перевернул её набок.
- Ножка кривая. Ты мне сама жаловалась.
Она не жаловалась. Упомянула как-то, что стойка качается, когда на неё кладут тяжёлое, и Тимур тогда придержал её ладонью и ничего не ответил. Это было три месяца назад, и с тех пор он ни разу не упоминал стойку.
Он подложил под короткую ножку кусок фанеры, закрепил саморезом, поставил стойку обратно и покачал. Стойка не шевелилась.
Потом прошёл в подсобку, увидел трещину, с которой давно свисал скотч, и замешал шпаклёвку в пластиковом стаканчике. Шпаклёвка ложилась на стену неровно, комками, потому что стена была влажная, и Тимур выругался, снял слой, протёр стену тряпкой, подождал десять минут и нанёс заново. Со второго раза получилось ровнее.
Кира стояла в дверях подсобки и смотрела, как он работает. Руки у него были те же, что она видела на кашемире в ноябре: грубоватые, широкие. Но с инструментом они были на месте, двигались уверенно и точно, и шпаклёвка подчинялась им так же послушно, как ткань подчинялась пальцам Киры.
- Зачем ты это делаешь? - спросила она.
Тимур покосился на неё, вытирая руку о штанину.
- Тебе что, помешает ровная стена?
Кира не ответила, и это было другое неговорение, не то, что стояло между ними в ноябре. Тогда не разговаривали, потому что нечего было сказать. А теперь слова были лишними, потому что руки и так всё объясняли.
Он провёл в ателье четыре часа. Починил стойку, зашпаклевал трещину, подтянул петли на входной двери, чтобы она не скрипела, и прикрутил полку в подсобке из доски, которую принёс с собой. Полка висела над рулонами, широкая, и на ней свободно помещались папки с документами и тетрадь заказов.
Когда он собрал инструменты, Кира заварила чай. Он выпил стоя, у стойки, которая больше не качалась. Оба пили несладкий чай и не разговаривали, и за окном падал снег, первый за зиму густой, хлопьями, какие бывают только в конце января.
***
Фартуки для школы Кира кроила по вечерам, когда основные заказы были закончены. Ткань лежала на полу подсобки, потому что стол был занят платьем для юбилея, и Кира ползала по ткани на коленях, отмечая линии мелом и прижимая выкройку тяжёлыми портновскими ножницами.
На третий вечер позвонил Тимур.
- Во сколько заканчиваешь?
- Часов в десять, может, позже. Мне ещё восемь штук раскроить.
- Я приеду.
Он приехал в восемь, переоделся в старую футболку и сел на пол рядом с ней. Кира показала, как класть выкройку, как прижимать, где резать. Тимур резал медленно, осторожно, с тем сосредоточенным лицом, которое у него бывало, когда он заполнял путевые листы на складе. А линии получались не идеальные, чуть рваные, но припуск позволял, и Кира не поправляла.
Они работали на полу, колено к колену, не переговариваясь, и ткань расползалась между ними на прямоугольники, которые потом станут фартуками, а пока были просто кусками поликоттона, пахнущими крахмалом и типографской краской.
- У тебя мел на щеке, - сказал Тимур в половину десятого.
- Где?
Он протянул руку и стёр. Пальцы были шершавые, тёплые. Задержались на секунду дольше, чем нужно для мела.
- Спасибо, - сказала Кира.
- За мел?
- За мел тоже.
Они закончили раскрой в одиннадцать. Двадцать четыре комплекта деталей лежали стопками на полке, которую Тимур прикрутил неделю назад, и полка держала их ровно, не прогибаясь.
***
Февраль прошёл в работе, такой плотной, что дни слипались в одну длинную строчку. Кира шила фартуки с утра, основные заказы брала на послеобеденное время, а вечерами вносила цифры в таблицу. Столбец 'Выручка' рос неравномерно, скачками: неделя пустая, следующая густая, ещё одна средняя. Но линия шла вверх, и в конце февраля Кира впервые закрыла месяц с плюсом в четыре тысячи рублей.
Четыре тысячи. Меньше, чем стоит одна поездка на такси в другой конец города. Но это был плюс, а не минус, и разница между ними была такой же огромной, как между 'пыльной розой' и 'столовой в санатории'.
И Тимур стал приходить по субботам. Не каждую, а через одну, но Кира перестала удивляться, когда звонок звенел в десять утра и в дверях стоял он с рюкзаком. Приносил инструменты, возился с полкой или с проводкой в подсобке, потом сидел за стойкой и разбирал накладные, пока она шила. Иногда они обедали вместе, доставая из пакета хлеб, сыр и помидоры, и ели на перевёрнутом ящике, потому что свободных поверхностей в ателье не было, а стойку теперь занимали образцы.
Макароны дома он стал солить меньше. Кира заметила это не сразу, а потом, когда заметила, не стала говорить. Есть вещи, которые лучше не трогать словами, чтобы не спугнуть.
***
Валентина Сергеевна пришла в марте, когда снег уже сошёл и тротуар перед ателье подсох. На этот раз она позвонила заранее, и Кира почти не поверила, увидев входящий номер.
- Можно к тебе зайти? - спросила мать. - Я рядом.
- Конечно.
Мать пришла без пирога и без зонта. Остановилась у витрины, разглядывая новые образцы: весенний лён, хлопок в полоску, тонкий деним, который Кира повесила на днях. На стойке лежала стопка готовых фартуков, перевязанных лентой.
- Это что?
- Заказ для школы. Завтра отвезу.
Мать потрогала фартук, пощупала строчку, перевернула, посмотрела на изнанку. У Валентины Сергеевны не было профессионального глаза, но руки помнили ткань: она сорок лет шила себе платья на старой Подольской, не по выкройкам, а на глаз, по фигуре, и каждое второе получалось криво, но ни одно за все сорок лет не расходилось по швам.
- Ровно, - сказала мать и положила фартук обратно.
И это было не 'молодец' и не 'я горжусь'. Это было заключение, факт, выводы из осмотра, и для Валентины Сергеевны факт всегда весил больше похвалы. Кира приняла его и положила рядом с фартуками, туда, где лежали вещи, которые греют, но не обсуждаются.
Мать села на стул, тот же единственный стул, и разгладила юбку на коленях.
- Я тебе полотенце принесла, новое. А то старое уже ни на что не годится.
Кира взяла пакет. Внутри лежало полотенце, белое, с вышитыми маками по краю. Вышивка была аккуратная, мелкая, и оба крыла у каждого цветка были на месте.
- Сама?
- А кто же, - мать поправила очки. - Зимой делать нечего, вот и вспомнила.
Кира повесила полотенце на крючок в подсобке, рядом с раковиной. Старое, с однокрылым петухом, она не выбросила. Сложила и убрала в ящик, под магнитную подушечку в форме помидора.
***
К апрелю тетрадь заказов заполнилась до середины. Кира купила вторую, но пока не расчерчивала, потому что суеверие, которого она за собой раньше не замечала, подсказывало: не торопись. Выручка за март перекрыла аренду и коммуналку, а кредитный платёж больше не вызывал ту тупую дрожь в пальцах, которая раньше поднималась каждый двадцать пятый день месяца.
Тимур теперь знал все цифры. Они сидели над таблицей каждое воскресенье, на кухне, и он задавал вопросы, на которые Кира не всегда могла ответить: а если поставщик поднимет цены, а если три крупных заказа придут одновременно, а если летом затишье. Она записывала вопросы в блокнот и искала ответы в течение недели, и к следующему воскресенью приходила с цифрами, не с обещаниями.
В середине апреля она пришла домой раньше обычного. Тимур стоял в прихожей и вешал на крючок куртку. Кира скинула обувь, прошла мимо него на кухню и поставила чайник. Из прихожей донёсся хруст пакета, потом шуршание, потом тишина.
Она вернулась в коридор. Тимур стоял с книгой в руках. Путеводитель по Калининграду, тот самый, который он убрал осенью и который лежал на верхней полке шкафа с тех пор, как они сдали билеты с потерей.
- Я думал, - сказал он, не поднимая глаз от обложки.
- О чём?
- Август. У меня отпуск в августе.
Кира прислонилась к дверному косяку. Чайник на кухне начал шуметь, набирая температуру, и этот шум был единственным звуком в квартире.
- В августе у меня может быть много заказов, - сказала она. - Школьная форма, подготовка к сентябрю.
- Знаю. Но неделю можешь?
Кира посмотрела на путеводитель в его руках. Обложка чуть помялась от лежания на полке, и Тимур разглаживал её большим пальцем, тем же движением, которым разглаживал кашемир в ателье.
- Неделю могу.
Он положил путеводитель на полку в прихожей, туда, где тот стоял раньше, между фоторамкой и старыми ключами от дачи, которую продали пять лет назад. Путеводитель встал на место, как будто никуда не уходил.
***
В мае Кира переставила манекен к окну, чтобы свет падал на ткань, и прохожие видели, как она выглядит при естественном освещении. На манекене висело платье из льна, которое она сшила между заказами, по собственному эскизу, тому самому, который Тимур разглядывал на доске в ноябре. Платье было простое, прямого кроя, с одним швом, который шёл от плеча к подолу наискосок, и именно этот шов делал его непохожим на всё остальное.
Женщина в зелёном пуховике, та, что прошла мимо витрины осенью, вернулась. Кира узнала пуховик. Женщина остановилась, постояла, потом толкнула дверь. Звонок зазвенел. За полгода он стал звенеть чаще, и Кира привыкла к этому звуку, но не настолько, чтобы перестать его слышать.
- Это в продаже? - женщина показала на манекен.
- Это образец. Но я могу сшить такое же, по вашим меркам.
Женщина потрогала ткань, и Кира не поморщилась, потому что за полгода научилась тому, чему не учат ни курсы кроя, ни учебники по малому бизнесу: чужие руки на твоей работе означают, что работа стоит того, чтобы к ней прикоснуться.
В субботу Тимур пришёл в ателье с рюкзаком. Достал оттуда термос и два бумажных стакана. Кира шила, он сидел за стойкой и читал накладные, которые Кира не успевала разобрать за неделю. На полке в подсобке стояла папка с документами, рядом лежала тетрадь заказов, а под тетрадью, прижатый её весом, лежал путеводитель по Калининграду.
Кира заметила его, когда полезла за ниткой нужного оттенка.
- Зачем ты его сюда принёс?
- Чтобы не забыть, - сказал Тимур, не поднимая глаз от накладной.
За окном свет падал косо, по-весеннему, длинный и тёплый. Пылинки плавали в луче. И Кира подошла к стойке, взяла стакан с чаем, который Тимур налил для неё, и стояла рядом с ним, и пила, и не говорила ничего, потому что ничего не нужно было говорить. За полгода они научились этому: быть рядом без объяснений, без оправданий, без отчётов. Просто рядом, в тесном полуподвале на Ткацкой, где ткань лежала рулонами вдоль стен, а трещина на стене была аккуратно зашпаклёвана и почти не видна.
Потом вернулась к машинке и нажала педаль. Звонок над дверью качнулся от сквозняка и дзинькнул, едва слышно, сам по себе, без руки, без двери, без посетителя. И Кира подумала, что это, пожалуй, первый раз, когда звонок зазвенел от радости.
А потом подумала, что это глупость. И улыбнулась. И продолжила шить.