На паперти душа стояла, Оборвана, почти гола. На паперти душа стояла, Больна, пьяна, глупа, душа! А проходящие плевались, И осуждали наготу, Над нею дети издавались, Бросая в шляпу ерунду. Она стояла и молила, Тепла, добра, любви подать. А к ней со злом лишь подходили, Что бы последнее содрать. Набрать по нитки на рубаху, Мечтала глупая душа. Но только что-то получала, По нитки осужденья, зла! Она себя ведь не жалела, И ран своих не берегла Душа жила она любила, И отдавала всю себя. Ему же вечно было мало, Он душу рвал, терзал и бил. На показуху средь народа, Конечно же ее любил. Ты изменилась очень сильно, И не блестят твои глаза. Я изменилась? Нет наверно, Просто оделася душа!
На паперти душа стояла,
Оборвана, почти гола.
На паперти душа стояла,
Больна, пьяна, глупа, душа!
А проходящие плевались,
И осуждали наготу,
Над нею дети издавались,
Бросая в шляпу ерунду.
Она стояла и молила,
Тепла, добра, любви подать.
А к ней со злом лишь подходили,
Что бы последнее содрать.
Набрать по нитки на рубаху,
Мечтала глупая душа.
Но только что-то получала,
По нитки осужденья, зла!
Она себя ведь не жалела,
И ран своих не берегла
Душа жила она любила,
И отдавала всю себя.
Ему же вечно было мало,
Он душу рвал, терзал и бил.
На показуху средь народа,
Конечно же ее любил.
Ты изменилась очень сильно,
И не блестят твои глаза.
Я изменилась? Нет наверно,
Просто оделася душа!