В июне я купила купальник.
Казалось бы — ничего особенного. Обычная покупка, обычный июнь. Но я стояла в примерочной торгового центра и смотрела на своё отражение, и думала: последний раз я покупала купальник шесть лет назад. Тот был тёмно-синим, практичным, «на все случаи». Он выбрал его со мной — сказал, что этот лучше, и я согласилась.
Сейчас перед зеркалом висело семь вариантов.
Чёрный — классика, ничего лишнего. Тёмно-зелёный — красивый, но как-то не моё. Полосатый — нет. Белый — практически нет. Жёлтый — может быть. Ещё один чёрный, другого фасона. И красный.
Я взяла красный.
Не потому что он был самым красивым или самым практичным. Просто потому что захотела. Просто потому что понравился. Никто не стоял рядом и не говорил, что лучше. Никто не говорил «этот немного вызывающий» или «ты уверена».
Я была уверена.
Продавщица упаковала его в пакет. Я вышла из магазина и подумала: вот, оказывается, как это бывает. Просто берёшь то, что хочешь.
Апрель и май прошли хорошо.
Томаты с рассады я пересадила в большие горшки — пять штук, в конце апреля. Они прижились, выросли, в мае появились первые зелёные плоды. Я фотографировала их и отправляла маме. Мама присылала советы из интернета и смайлики.
На работе дали новый проект — большой, интересный, с командой из трёх человек. Я взяла его с удовольствием, а не из-за желания заполнить вечера. Это было приятное различие.
В мае я вернулась на курсы итальянского. Не в ту же школу — нашла другую, поближе к дому, с маленькими группами по восемь человек. Первое занятие прошло неловко — я забыла почти всё, что учила два года назад. Числительные — не помню. Артикли — путаю. Глагол «быть» — помню только первое лицо.
Преподаватель, молодая женщина по имени Лена, сказала: это нормально, начнём сначала.
Начали сначала.
К июню я помнила алфавит, базовые глаголы и умела представиться. Это было немного. Но это было моим — никто не спрашивал, зачем мне итальянский, никто не говорил, что я всё равно никуда не поеду.
Я оплатила следующие три месяца вперёд. Четырнадцать тысяч рублей. Не пожалела ни на секунду.
Отпуск я запланировала на конец июня.
Одна. Первый раз в жизни — в одиночку, без подруг, без него, вообще одна. Я выбрала небольшой город на черноморском побережье — не курорт, просто маленький городок с пляжем, дешёвым жильём и рыбным рынком по утрам. Нашла комнату в гостевом доме, забронировала на десять дней. Стоило это восемь тысяч рублей — меньше, чем я ожидала.
Когда рассказала Ире — она посмотрела на меня с интересом.
— Одна?
— Одна.
— И не страшно?
Я подумала честно.
— Немного. Но интересно больше, чем страшно.
— Это хороший признак, — сказала Ира.
Мама, когда узнала, помолчала секунду и спросила:
— Может, я с тобой?
— Мам, я хочу попробовать одна.
— Ну ладно, — сказала она. И добавила, чуть тише: — Позвони как доедешь.
— Позвоню, — сказала я.
Позвонила. В первый же вечер, с набережной, с кукурузой в руке. Мама сняла трубку после первого гудка.
Поезд уходил в пятницу вечером.
Я приехала на вокзал за сорок минут — всегда приезжаю заранее, привычка. Нашла своё место в купе, закинула сумку на полку. Соседями оказались пожилая пара и молодой мужчина с наушниками.
Пожилая пара ехала к дочери — женщина рассказала это сама, без спроса, пока раскладывала вещи. Муж помалкивал, смотрел в окно. Молодой с наушниками не снимал их до самой ночи.
Поезд тронулся. Я смотрела в окно на уходящую Москву — серые перроны, потом дома, потом постепенно редеющие постройки, потом леса и поля.
Думала: вот я еду одна. Никто не знает, где именно я сижу. Никто не ждёт отчёта, никто не пишет «как ты там». Мама знает направление, Ира знает примерные даты. Больше — никто.
Это было странно. Не плохо — просто непривычно. Как первый раз плыть без дна под ногами.
Я достала книгу. Читала до полуночи. Пожилая пара легла спать рано, мужчина с наушниками — тоже. В купе стало тихо, только стук колёс и редкие огни за окном.
Я отложила книгу, легла. Смотрела в потолок вагона. Думала про купальник. Красный, с тонкими бретельками. Висит в сумке, ждёт.
Заснула под стук колёс.
Городок оказался именно таким, каким я его представляла.
Маленький, немного облупившийся, с узкими улицами и кошками на каждом заборе. Запах моря и жареной рыбы. Старые советские санатории с одной стороны, новые гостиницы с другой — и между ними маленькие гостевые дома, такие как у Зинаиды Михайловны.
Гостевой дом — двухэтажный, с виноградом по стенам, хозяйка Зинаида Михайловна — женщина лет шестидесяти, крупная, приветливая, с привычкой называть всех постояльцев «дочка» независимо от возраста.
— Дочка, завтрак в восемь, — сказала она, показывая комнату. — Не проспи, я не грею.
— Не просплю, — сказала я.
— И кошку не корми, — добавила она строго. — Приучишь — она потом всех изводит.
Комната была маленькой: кровать, стол, окно с видом на соседний двор. Из двора тянуло жасмином. Я поставила сумку, открыла окно и долго стояла, вдыхая этот запах.
Первый вечер я просто ходила по городку. Без цели — просто смотреть. Набережная, рыбный магазин уже закрытый, несколько кафе, люди с мороженым. Море в конце улицы — тёмное, вечернее, с полосой лунного света.
Я купила кукурузу у бабушки на углу — двадцать рублей. Ела её, сидя на скамейке у моря. Кукуруза была горячей и немного пересоленной.
Я была одна, в незнакомом городе, с горячей кукурузой.
Это было хорошо.
Режим сложился сам, на второй день.
Подъём в семь. Завтрак у Зинаиды Михайловны — яйца, помидоры с огорода, хлеб, чай. Хлеб она пекла сама, он был плотным и немного кисловатым. К восьми тридцати — на пляж, пока ещё немноголюдно. Плавать, лежать, читать. К полудню — уходить, потому что жарко и народу много. Обед в городке — где придётся, каждый раз в другом месте. Послеобеденный сон. Потом снова гулять, но уже по городу — рынок, улочки, случайные кафе.
На третий день я зашла в маленький ресторанчик у набережной и заказала рыбу и бокал белого вина. Одна, за столиком на двоих. Официант — молодой парень, явно студент на летней подработке — не смотрел на меня странно. Просто принял заказ и ушёл.
Я сидела, смотрела на море, ела рыбу, пила вино.
Рыба стоила триста пятьдесят рублей. Вино — двести двадцать. Я оставила чаевые и вышла с ощущением, что сделала что-то правильное.
Это тоже было хорошо.
Я поняла, что давно не делала просто того, что хочу, без оглядки. Выбрать ресторан — сама. Остаться дольше — сама. Уйти раньше — сама. Не объяснять, не согласовывать, не подстраиваться.
Каждое такое маленькое решение ощущалось немного как возвращение чего-то своего.
На пятый день я позвонила маме.
Рассказала про Зинаиду Михайловну и жасмин под окном. Про рыбный рынок в шесть утра — я сходила один раз, просто посмотреть. Рынок был маленьким, пахло рыбой и солью, мужчины в резиновых сапогах выкладывали улов. Я купила там скумбрию — хозяин рынка сам завернул в бумагу, сказал «свежайшая, сегодняшняя». Зинаида Михайловна зажарила её за отдельную плату — сто пятьдесят рублей, с картошкой.
Ещё рассказала про кошку — серую, наглую, которая каждое утро приходила под моё окно и требовала внимания. Я её не кормила — Зинаида Михайловна просила не приучать — но разговаривала с ней через окно. Кошка слушала с видом человека, который снисходит.
Мама слушала и смеялась.
— Ты как? — спросила она потом.
— Хорошо, — сказала я. И добавила: — По-настоящему хорошо. Не «справляюсь» — а хорошо.
Мама помолчала секунду.
— Я рада, — сказала она. Тихо, без лишних слов. Просто — рада.
Мы поговорили ещё немного. Потом я положила трубку, вышла на маленький балкончик комнаты. Внизу был двор с виноградом, соседская кошка сидела на заборе — другая, не моя. Море слышалось где-то за домами — негромко, ровно.
Я стояла и думала про то, что сказала маме.
По-настоящему хорошо. Впервые за полгода — не «держусь», не «справляюсь», не «нормально». Хорошо.
Это было важно. Не потому что раньше было плохо — потому что теперь стало по-настоящему.
Последний день я провела на пляже до вечера.
Красный купальник, книга которую наконец дочитала, стакан лимонада из кафе на набережной — сто рублей, кисловатый, с мятой. Море было спокойным — небольшие волны, тёплая вода, горизонт уходил в дымку.
Я плавала долго. Дальше, чем обычно — до буйков и немного дальше. Легла на спину, смотрела в небо. Небо было белёсо-синим, жарким, июньским.
Думала ни о чём.
Просто плыла. Просто небо. Просто море.
Потом вернулась на берег. Вытерлась, легла на полотенце. Рядом играли дети — двое, брат и сестра, они строили что-то из мокрого песка и спорили, чья башня правильнее. Девочка лет семи объясняла что-то очень серьёзно, мальчик помладше не соглашался, но строил всё равно.
Я смотрела на них и тихо улыбалась.
Вечером Зинаида Михайловна накрыла прощальный ужин — так она делала для всех уезжающих. Долма, холодный компот, пирог с вишней. За столом сидели ещё две постоялицы — москвичка Тамара, приехавшая на три дня с подругой, и женщина из Воронежа, имени которой я не запомнила. Мы разговаривали — ни о чём важном, просто так, за едой.
— Понравилось у нас? — спросила Зинаида Михайловна.
— Очень, — сказала я.
— Приедешь ещё?
— Приеду.
Она кивнула, довольная.
Я выпила ещё компот и думала: правда приеду. Может, в следующем году. Может, раньше.
В поезде обратно я достала блокнот.
Не тот, с тремя пунктами, который писала в декабре. Новый — купила на рынке в городке, небольшой, с мягкой обложкой в цветочек. Немного туристический, немного несерьёзный. Именно такой и нужен.
Написала: июнь. Первый отпуск одна.
Потом подумала и написала ещё: красный купальник. Рыбный рынок в шесть утра. Долма у Зинаиды Михайловны. Плыть до буйков и дальше. Кошка под окном. Лимонад с мятой за сто рублей. Ужин в ресторане у моря — одна.
Список получился на полстраницы.
Я закрыла блокнот. Посмотрела в окно — за стеклом мелькали южные деревья, потом степь, потом постепенно что-то среднерусское. Соседка по купе — пожилая женщина с большой сумкой — спала. Проводник принёс чай.
Я взяла стакан. Чай был горячим, в подстаканнике. Такой, какой бывает только в поездах.
Полгода назад он ушёл в воскресенье, восемнадцатого декабря.
Сейчас был июнь. Тёплый, длинный, мой июнь.
Впереди было ещё полгода.