— Мама права, Наташ, — Борис, не поднимая глаз от телефона, лениво перелистывал ленту новостей. — Чего резину тянуть? Дом страшный, трубы гнилые. Соседи твои — алкаши да старухи. Завтра рухнет всё к чёртовой бабушке, и останешься ты с фантиком от конфеты.
Наташа сжала вилку так, что побелели костяшки пальцев.
— Дом признан аварийным, но это же не значит, что он развалится сию секунду. Там ещё люди живут. И это квартира моей бабушки. Она мне её завещала, а не нам с тобой, Борь, чтобы мы в общий котёл бросали.
— Ой, да кого ты слушаешь, Боря? — театрально всплеснула руками Лариса Александровна. — «Ба-а-абушкина». Ты член семьи или кто? Я уже и риелтора нашла, чудная женщина, берёт небольшой процент. Сейчас, пока паника не началась, можно отдать миллиона за четыре. Слышишь, Наталья? Четыре! А через месяц, когда комиссия бумажки разошлёт и все кинутся из этого гадюшника бежать, ты и двух не получишь. Это же деньги на ветер!
— Мам, да я ей уже говорил, — Борис наконец оторвался от экрана и посмотрел на жену мутным, недовольным взглядом. — Уперлась рогом. Квартира старая, я там был — штукатурка с потолка сыплется, запах плесени. На кой чёрт она нам сдалась? Продадим, добавим и купим нормальную тачку. Я как раз присмотрел Опель, свеженький.
— Тачку? — Наташа усмехнулась. — А жить мы где будем? В тачке? Это моё единственное жильё, кроме этой квартиры, Борь.
— А это что, не жильё? — свекровь обвела руками кухню. — Живите у меня, места всем хватит. Я же не выгоняю. Но держаться за развалюху, когда на носу кризис рынка, — это идиотизм. Или ты думаешь, мать твоего мужа дура и зла тебе желает?
Лариса Александровна поджала губы, и её лицо приняло скорбное выражение. Наташа знала этот приём: «Я же о вас забочусь, неблагодарные». Спорить было бесполезно. Борис никогда не шёл против материнского слова.
Ночью Наташа лежала без сна, глядя в потолок. Борис храпел, повернувшись к ней спиной. «Продать, пока не упали цены... — крутилось у неё в голове. — Странная спешка. Очень странная».
Утром, не сказав ни слова мужу, Наташа взяла сумки и поехала в старый дом на Таганке. Ей нужно было забрать бабушкин сервиз — единственную ценную вещь, которая имела для неё значение, а не ценник. Фарфор мог разбиться при переезде, если Боря и впрямь решит форсировать продажу.
В парадной пахло мокрой известкой и кошками. Лифт, разумеется, не работал. Поднимаясь пешком на четвёртый этаж, Наташа услышала шаркающие шаги. На лестничной клетке, ковыряя ключом в замке, стояла тётя Рая — соседка, знавшая Наташу ещё девчонкой.
— Раиса Марковна, здравствуйте! — Наташа искренне обрадовалась.
— Ой, Наташенька! — старушка прищурилась, поправляя очки. — Какими судьбами? За вещами приехала? А я уж думала, не свидимся. Ты ж в Москве теперь, птица важная, а мы тут, в руинах...
— Да какие руины, тёть Рай! Я за сервизом. Свекровь пилит, говорит — продавай, пока крыша на голову не рухнула.
Тётя Рая вдруг перестала улыбаться. Она схватила Наташу за рукав куртки цепкими, не по-старушечьи сильными пальцами и втянула её в свою квартиру, пропахшую лекарствами и ванилью.
— Погоди-ка, Наталья. Зайди. Разговор есть.
Они прошли на кухню. Раиса Марковна плотно прикрыла дверь и, понизив голос до трагического шёпота, спросила:
— Это свекровь тебя торопит? Лариска?
— Она самая, — кивнула Наташа, чувствуя, как по спине побежал холодок.
— Так я и думала... — старушка тяжело опустилась на табурет. — Наташ, ты только выслушай меня, старую, и не перебивай. Никакой это не аварийный дом в том смысле, в каком вы думаете. На прошлой неделе тут комиссия была, важные дядьки в пальто. Нам архитектор наш, Семён Ильич, царствие ему небесное, ещё пять лет назад статус выбил. Дом-то наш, голубушка, — памятник архитектуры федерального значения. Слышишь? Федерального! Здесь резьба на фасаде ручной работы, своды уникальные.
Наташа слушала, забыв как дышать.
— Но как же... нам же пришло уведомление о расселении, об аварийности...
— Враньё! — отрезала соседка. — Имитация. Чтобы народ не бузил, пока документы готовят. Его реставрировать будут, а не сносить. Кому-то наверху этот дом как бельмо на глазу — земля-то золотая. Но прокуратура настояла на реставрации, потому что в реестре он теперь. И всем собственникам, — тётя Рая понизила голос до едва слышного шёпота, — положена денежная компенсация. Огромная. Из расчёта не за аварийное жильё, а за изъятие исторической собственности у частника под нужды государства. Там суммы с шестью нулями. Я-то, дура старая, сразу поняла, что к чему, а ты и не знаешь, раз Лариска воду мутит.
— Шестью нулями? — прошептала Наталья. — Но... почему свекровь меня торопит продать за бесценок?
— А ты не догадываешься? — тётя Рая горько усмехнулась. — У Лариски твоей шурин сидит в префектуре. Она же эту информацию первой получила! Ты продаёшь квартиру сейчас по дешёвке какому-нибудь их человечку. Дом переходит на баланс города, а компенсацию получает уже новый собственник. То есть они. А ты — шиш с маслом, да ещё и спасибо скажешь, что «избавили от обузы».
В висках у Наташи застучала кровь. Вот почему такой напор. Вот почему мать и сын спелись против неё. Не ради её блага, не ради новой машины. Ради наживы. Лихой, циничной наживы на её доверчивости.
— Спасибо вам, Раиса Марковна, — Наташа резко встала, обожгла ладони о горячую кружку с чаем, которого она так и не выпила. — Вы даже не представляете, что вы для меня сейчас сделали.
— Беги, девочка. И смотри в оба. Они тебя с потрохами сожрать готовы.
Наташа не стала спорить с домашними. За ужином она была тиха и покладиста. Сказала, что подумала и согласна на продажу. Лариса Александровна расцвела, Борис одобрительно хлопнул жену по плечу: «Давно бы так, дурочка».
Внутри у Наташи всё клокотало, но она держалась. Она попросила у свекрови пару дней, чтобы разобрать антресоли. На самом деле ей нужно было время. Она наняла юриста, подняла документы на квартиру, добилась независимой экспертизы и подтверждения статуса памятника архитектуры. Всё, что говорила тётя Рая, оказалось чистейшей правдой.
Когда пришло официальное уведомление о выкупе квартиры для государственных нужд с итоговой суммой, Наташа чуть не потеряла дар речи. Компенсация была ровно в три раза выше рыночной стоимости её старой «двушки».
Вечером, когда Борис вернулся с работы, на кухонном столе лежали не тарелки с ужином, а выписка из Росреестра и банковский чек на предъявителя.
— Что это? — Борис покрутил пальцем у виска. — Ты чего на стол барахло вывалила? Где ужин?
— Это, Боренька, — Наташа вышла из тени коридора, уже одетая в пальто, с чемоданом в руках, — компенсация. За мою квартиру. Которую твоя мать так старалась украсть у меня из-под носа.
— Какая компенсация? Ты чего несёшь, дура? Мы же продаём её! Я уже с покупателем договорился!
— Покупателя твоего, как и твою мамочку, могут теперь пригласить в прокуратуру для дачи показаний, — отчеканила Наталья. — Дом — памятник архитектуры, Борь. Твоя мать через связи в администрации слила закрытую инфу и хотела навариться. Но квартира всё ещё моя. И деньги, — она похлопала по сумочке, — тоже мои.
В прихожую, услышав крики, влетела Лариса Александровна. С неё слетела вся маска благодетельной свекрови.
— Какая компенсация?! — взвизгнула она, хватая сына за рукав. — Боря, она лжёт! Это наши деньги! Мы семья! Она обязана положить их в общий бюджет!
— Я ничего вам не должна, — голос Наташи дрогнул, но она справилась с собой. — Ты, Боря, променял меня на обещание новой машины. Ты позволил своей матери обращаться со мной как с пустым местом. Денег этих вы не увидите. Ни копейки.
— Ну и вали! — взорвался Борис. — Вали к своим нищим родственникам! Только учти, Наталья, это мой дом! Мамин дом! Без нас ты ноль без палочки. Кому ты нужна? Кому?! — он перешёл на крик, брызжа слюной.
— Лучше быть одной, чем с такими, как вы, — ответила Наташа и толкнула входную дверь.
— Боря, останови её! — завопила Лариса Александровна, хватаясь за сердце. — Сделай что-нибудь! Она же всё забрала! Всё!
Борис дёрнулся за женой, но споткнулся о её чемодан и в бессильной ярости ударил кулаком в стену. Штукатурка осыпалась на пол.
Наташа сбежала по лестнице. В лицо ударил холодный московский воздух. Страха не было. Было чувство оглушительной, звенящей свободы. Через неделю, оставив заявление о разводе на столе у адвоката, она сидела в поезде. За окном проплывали вокзальные огни, складываясь в пунктир новой жизни.
В тот же вечер Боря был в панике.
— Алло, скорая? Тут женщине плохо! Да, кричит, рвёт на себе волосы, говорит, что её ограбили!
Лариса Александровна металась по гостиной, растрёпанная, страшная. Дорогой китайский сервиз летел в стену, вдребезги разбиваясь о портрет сына.
— Она украла! Украла наше будущее! — хрипела она, задыхаясь от злости. Её рассудок, зацикленный на интригах и деньгах, дал роковую трещину.
А Борис сидел на грязной кухне, где до сих пор воняло пригоревшим жиром. Перед ним стояла ополовиненная бутылка водки. Он смотрел на фотографию Наташи, которую чудом не удалил из галереи. Слезы текли по его небритым щекам, капая в стакан.
Через полчаса скорая забрала Ларису Александровну в психушку.
Некоторое время спустя.
Боря начинал пить. Это было его единственное спасение от осознания того, что он, взрослый мужик, просто сломался под матерью и проморгал своё настоящее. Он продал жену за мираж, за сказку о лёгких деньгах, и теперь остался в пустой квартире один на один с бутылкой.