В воскресенье в половину десятого Таисия поставила чайник и взяла телефон.
В Телеграмм было сообщение с незнакомого номера. «Здравствуйте. Меня зовут Юрий Кузьмин. Думаю, мы с вами родственники. Извините, если не вовремя».
Она перечитала трижды. Поставила телефон экраном вниз. Потом снова взяла.
Апрельское утро. Серое небо над Свиблово, во дворе у метро Бабушкинская кто-то выгуливал лайку. Чайник свистнул. Таисия не пошла к нему.
Юрий Кузьмин попросил встретиться у выхода из метро Домодедовская: так ему удобнее из Серпухова. Таисия согласилась, хотя не понимала зачем.
Он оказался некрупным мужчиной лет тридцати восьми-сорока, в синей куртке, с бумажным стаканом кофе. Сел на лавку у торгового центра, поставил стакан на колено, потом передумал и опустил на бетон.
— Наш отец, Геннадий Петрович Кузьмин, умер в марте прошлого года. — Он говорил ровно, как будто прорепетировал. — Перед смертью он сказал мне, что у него есть дочь. Таисия. Что он знал, но не смог найти. Не пустили.
Таисия молчала. По тротуару проехала коляска.
— Может, я и ошибаюсь, — добавил Юрий. — Но вот, посмотрите. — Он достал телефон, перевернул экраном к ней.
На фотографии стоял пожилой мужчина у дачного забора, в светлой рубашке. Немного щурился. Нос. Лоб. Скулы. Таисия смотрела и видела себя: не «есть что-то похожее», а точно, как в зеркале боком.
Она взяла телефон. Смотрела долго.
— Он знал, что девочка? — спросила она.
— Знал. Ваша мать ему сказала. Он хотел видеть вас — его не пустили. Он потом женился, через пару лет. Я родился. Но говорил про вас до самого конца.
Таисия отдала телефон. В горле было сухо, как будто она долго не пила.
— Мне нужно подумать, — сказала она.
Юрий кивнул. Его кофе к тому моменту давно остыл.
Таисия не помнила отца. Светлана Петровна, её мать, говорила всегда одно: студент из Новосибирска, одно лето, никаких следов. «Не ищи — не найдёшь. Да и зачем».
Отчим Борис появился, когда Таисии было три года. Он не бил её, не орал, не устраивал сцен, он просто смотрел в сторону. Когда в шесть лет она принесла дневник подписать, он молча передвинул его к матери. Когда в восьмом классе получила грамоту за олимпиаду по математике, поздравила её учительница Людмила Тарасовна, а не кто-то дома.
В четвёртом классе директор вызвал Светлану Петровну: у Таисии в документах стояла фамилия Кузьмина, а надо бы Нечаева, по отчиму, раз уж воспитывает.
— Так надо, Тася, — сказала мать дома.
Таисия не спорила. Ей было десять лет, и она уже понимала, что «так надо» у матери означало конец темы.
Кузьмина. Нечаева. Сорок два года она жила с фамилией человека, который смотрел мимо. А Кузьминым оказался кто-то другой.
К матери Таисия поехала в тот же день, во второй половине. Светлана Петровна жила в Капотне, в двухкомнатной с видом на завод. Открыла дверь быстро, наверное, увидела в глазок.
— Чего без звонка? — сказала она вместо приветствия.
На кухне варился борщ. На подоконнике стоял корвалол, открытый, с откинутой крышкой. Давление или нервы. Таисия отметила это и прошла за стол.
— Мама. Кто такой Геннадий Кузьмин?
Светлана Петровна стояла у плиты. Помешала борщ. Не обернулась.
— Откуда это имя?
— Его сын написал мне. Юрий. Говорит, что мы с ним сводные. Говорит, отец знал обо мне.
— Студент из Новосибирска, — сказала мать. Голос был совершенно ровный.
Таисия достала телефон. Открыла фото. Положила на стол.
— Посмотри.
Светлана Петровна не оборачивалась несколько секунд. Потом всё-таки обернулась. Увидела фото, потом дочь, потом снова фото. Поставила ложку на край кастрюли.
— Садись, — сказала она. — Сейчас сниму с огня.
Геннадий Кузьмин работал наладчиком на заводе в Люблино. В 1983 году, когда они со Светланой Петровной встречались, ему было двадцать девять, ей двадцать пять. Он хотел жениться. Предлагал, по её словам, дважды.
— Он был хороший, — сказала Светлана Петровна. Сидела за столом и складывала руки перед собой. — Честный. Работящий.
— Но.
— Но что я с него имела? — Она посмотрела в окно. — Общага на заводе. Зарплата наладчика. Ты хочешь, чтобы я за никого замуж шла?
— Он знал, что я родилась?
Мать перестала мешать борщ. Поставила ложку.
— Да.
— Хотел видеть?
Мать помолчала. На форточке дребезжала рама, апрельский ветер тянул с завода.
— Хотел, — сказала она.
— Ты ему запретила?
Светлана Петровна убрала руку со стола. Встала, пошла к плите.
— Борис тогда уже предложил, — сказала она спиной. — Борис имел квартиру, Тася. Работу, квартиру, перспективу. Думаешь, легко было одной с ребёнком?
— Мама. Он умер в марте прошлого года. — Таисия держала телефон в руках. — Ты знала?
Мать мешала борщ. Не отвечала.
— Он мог знать меня. Ты не дала. Ты знала, что он умер, и не сказала.
— Тася.
— Что?
— Ешь, пока горячий. — Светлана Петровна поставила перед ней тарелку. — Дорога неближняя.
Таисия смотрела на тарелку. На кольцо матери, которое та не сняла восемь лет после смерти Бориса. На корвалол у окна.
Встала, надела куртку.
Мать не обернулась.
На лестничной клетке было холодно. Лифт шёл долго. Старый дом, один лифт на весь подъезд. Пока ждала, Таисия открыла фото в телефоне. Мужчина у забора, светлая рубашка, апрельские листья за спиной. Где-то под Серпуховом, наверное. Нос. Лоб. Её черты на чужом лице.
Она не удалила фото.
Юрий написал через двадцать минут: «У папы есть альбом. Там старые снимки, если хотите посмотреть». Таисия написала: «Хочу». Подумала и добавила: «Спасибо, что нашли».
Что она искала в этом альбоме, Таисия не знала. Может, ничего, что изменит прожитые сорок два года. Но фото она сохранила.
Я собираю истории про то, о чём предпочитают молчать дома: семейные тайны, замолчанные правды, письма без адреса. Подпишитесь, если такое есть и в вашей жизни.