На веранде добротного, хоть и порядком обветшалого дома царило тяжёлое предобеденное напряжение.
Во главе длинного, покрытого клеёнкой стола сидел глава семейства — Михаил Ильич Кузнецов, мужчина под семьдесят, коренастый, с мозолистыми ладонями и усталыми глазами человека, который всю жизнь провёл на земле.
Рядом с ним, нервно комкая вышитую салфетку, разместилась его супруга Галина Павловна — женщина с вечно озабоченным выражением лица, боящаяся микробов и сквозняков.
На противоположном конце стола расположилась главная причина сегодняшней баталии — их невестка, Светлана, стройная темноволосая женщина лет тридцати пяти с хитринкой в карих глазах, и дочь, родная сестра Саши — Елена.
Елена, или, как её звали в семье, Ленок, была ровесницей Светланы, но смотрела на жизнь с другой колокольни.
Там, где Светлана видела возможность, Ленок видела подвох. Где Светлана смеялась, Ленок кривила губы.
— Нет, я серьёзно, Саша, ты мне объясни, — Ленок отодвинула от себя тарелку с недоеденной окрошкой и уставилась на своего брата. — А почему мы должны там убираться? Это же ваша дача.
Александр, муж Светланы и брат Елены, высокий, слегка сутуловатый, с вечно задумчивым лицом, тяжело вздохнул. Он сидел на шаткой табуретке, поджав ногу под себя, и мял в руках пачку «Беломора».
— Лена, тебя никто не заставляет, — примирительно начал он, стараясь не повышать голос, чтобы не расстраивать отца. — Отец просил помочь перебрать старый сарай. Там крыша прохудилась.
— «Просил», — передразнила Ленок. — Он просит, а ты сразу — «Лена, поехали». А я, может быть, в бассейн хотела? У меня отпуск три недели всего. И я хочу его нормально провести, а не гнить в этом… — она покрутила пальцем в воздухе, подбирая более мягкое слово, но не нашла, — …в этом захолустье.
Галина Павловна поджала губы и мелко закивала.
— Вот-вот, — вставила мать. — Я всегда говорю, Миша, нельзя на детей давить. У них своя жизнь. А сарай твой… он и двадцать лет простоит. Ну, упадёт — ну и слава Богу, вид из окна будет лучше.
Михаил Ильич положил ложку так, что деревянная ручка щёлкнула по столешнице. Все замолчали. Мужчина поднял свои выцветшие синие глаза на дочь.
— Ленка, — сказал он тихо. — Сарай этот твой дед строил. В сорок седьмом. Когда из госпиталя вернулся. И ты в нём, когда маленькая была, от дождя пряталась. Его сейчас дожди как раз и добьют. Я один не смогу. Бревно мне не поднять. Ты хочешь, чтобы я спину там себе сорвал?
Ленок скрестила руки на груди.
— Пап, ну пригласи работников. Заплати кому-нибудь.
— Кому? — крякнул отец. — Сидорычу? У него самого руки не гнутся. Или ты предлагаешь из области шабашников вызывать? Ты знаешь, сколько они просят? Да на эти деньги мы новый сарай поставим. Мне не новый сарай нужен. Мне старый бы подлатать.
— Старый… — пробормотала Ленок, но уже тише. Она посмотрела на Светлану, которая до этого момента благоразумно молчала, сосредоточенно пережёвывая кусочек огурца. — А ты чего молчишь, Света? Твоё-то какое мнение? Или ты как всегда согласна со всем?
Светлана медленно прожевала огурец, вытерла губы салфеткой и посмотрела на золовку долгим, внимательным взглядом человека, который давно понял простую истину: с Ленком нельзя ни ругаться, ни соглашаться. Можно только играть в её же игру, но более тонко.
— Лен, — мягко сказала Светлана. — Дача — это не ваша или наша. Она ваших родителей. И когда мы с Сашей приезжаем, мы всегда помогаем. Прошлые выходные я грядки полола, между прочим, пять соток. Саша вон баню перекладывал. Мы не жалуемся.
— Ой, не начинай про свои подвиги! — взвилась Ленок. — У тебя работа такая — в декрете сидеть. А у меня бизнес! Если я не буду клиентов отрабатывать, все полетит к чертям. У меня нет времени на эти грядки. Я вообще считаю, что эта дача изжила сама себя. Кормить комаров, горбатиться на солнце, возиться с этими яблоками, когда их в магазине полным полно...
— В магазине, говоришь? — Михаил Ильич вдруг усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — А яблоки-то в магазине из Турции. Пластиковые. А у нас — знаешь какие? Белый налив. Ты в детстве с ветки их рвала. Ты их ела, пока зелёными были, а потом живот болел. Бабка тебя мятой поила.
Ленок замерла. На секунду её красивое, ухоженное лицо с точеным носом и вечно недовольным ртом дрогнуло.
В зрачках мелькнуло — воспоминание, тёплое и колючее, как шершавый ствол яблони.
— Всё равно, — упрямо сказала она. — Я завтра не могу. У меня маникюр в одиннадцать.
Александр, который до этого смотрел в одну точку на обратной стороне коробка спичек, вдруг поднял голову. Его лицо, обычно доброе до безобразия, покрылось красными пятнами.
— Лена, — сказал он чеканно. — У папы завтра день рождения. Семьдесят шесть лет. Ты помнишь?
После ее слов повисла пауза. Галина Павловна испуганно ойкнула. Слышно было, как в заросшей смородиной глубине сада хлопнула калитка — соседка Агриппина вышла бельё вешать и, разумеется, приникла ухом к штакетнику.
— Он хочет, — продолжал Александр, — чтобы завтра мы были все вместе. Без шашлыков, без вот этого всего. Он хочет закончить к обеду сарай. А вечером испечь яблочный пирог. Мама не умеет такие готовить, а он — умеет. Для этого ему нужны нормальные яблоки, которые сейчас упали. Потому что падалица быстро гниёт. А упало их — центнер. Если мы их сегодня не соберём, то птицы склюют.
— О Господи, какая драма! — воскликнула Елена, вскакивая со стула. — Яблоки, упавшие на землю, можно выбросить! Птички поклюют — и ладно! Экосистема!
— Лен, — Михаил Ильич медленно встал, распрямляя спину, слышно было, как хрустнули позвонки. — Я тебя не неволю. Ты человек взрослый, маникюр для тебя важнее. Я понимаю. Но тогда и не приезжай больше сюда. Совсем. Потому что если для тебя это место — просто помойка, где нужно убираться, то живи в своём городе.
Ленок побледнела. Галина Павловна заплакала. Тихо, по-бабьи, не вытирая слез, понимая, что мир в доме снова висит на волоске.
— Миша, не надо, — прошептала она. — Девочки сами разберутся.
— Я уже разобрался, — отрезал отец и направился к выходу с веранды.
Он надел свои старые кирзовые сапоги, взял пилу и вышел в сад, громко хлопнув калиткой.
На веранде воцарилась тишина, нарушаемая только всхлипами Галины Павловны и размеренным жеванием Светланы, которая почему-то вдруг решила доесть ту самую окрошку.
— Ты довольна? — прошипела Ленок, обращаясь к Светлане. — Довела отца?
— Я? — Светлана искренне удивилась и приподняла бровь. — Лен, это ты устроила спектакль. Я вообще предложила собрать яблоки, а сарай завтра доделаем. Я сбегаю к Сидорихе, попрошу её сына Димку помочь с брёвнами. Она возьмёт недорого — бутылку и пирог. И всё будет хорошо.
— «Пирог»… — передразнила Ленок. — Ты всегда такая… правильная? Меня от этого тошнит.
— А тебя от всего тошнит, Лен, — спокойно ответила Светлана, вставая и начиная убирать со стола. — Может, потому что ты голодная? Поешь нормально, а не ковыряйся в окрошке.
Александр кашлянул. Он хотел было вмешаться в разговор, но опыт подсказывал: когда две женщины начинают выяснять отношения, мужчине лучше молчать,
Вечером, ближе к закату, жара спала. По небу поплыли лиловые облака, пахнущие дождём и медом.
Светлана, переодевшись в старый сарафан и панаму, вышла в сад с большим эмалированным тазом.
Она хотела начать сбор падалицы в одиночку, но обнаружила, что свекор уже не пилит, а сидит на колодце, курит «Приму» и смотрит на запад.
— Вы идите, отдыхайте, — сказала Света, присаживаясь рядом на корточки. — Я сама соберу.
— Вместе соберём, — вздохнул Михаил Ильич, но не двинулся с места.
В этот момент за спиной раздался шорох. Обернувшись, Светлана увидела Лену. Та была без привычного вечернего макияжа, в растянутой майке с оленем и в таких же, как у отца, кирзовых сапогах, которые нашла в сенях.
— Я мусор вынесла, — сказала Лена ни к кому не обращаясь. — Ведро было переполнено.
Михаил Ильич медленно повернул голову и посмотрел на дочь, на её испачканные сапоги, на нелепую майку с оленем, и вдруг усмехнулся уже по-доброму.
— Иди сюда, бунтарка, — сказал он, протягивая шершавую руку.
Ленок подошла и ткнулась лбом в отцовское плечо. Он был жёстким, пропахшим сосновой смолой и табаком.
— Тяжело, пап? — спросила она глухо.
— Жизнь вообще тяжёлая вещь, — философски заметил он. — А ты думала, маникюр — это трудности?
Светлана тихонько встала и пошла к черешне, делая вид, что ей вдруг стало невероятно интересно, как там поживает дрозд на верхней ветке.
Утром в воскресенье, в день рождения Михаила Ильича, весь посёлок был разбужен звонким стуком молотков и стрёкотом электрорубанка.
К девяти утра Димка Сидоров уже менял прогнившие стропила на крыше старого сарая.
Александр подавал ему доски и кивал головой. Галина Павловна открыла настежь все окна в доме и готовила тесто для пирога.
В самом эпицентре событий, в тени раскидистой старой яблони сорта «Белый налив», восседали на перевёрнутых ящиках две женщины: золовка и невестка.
Между ними стояла тара — огромная оцинкованная ванна, на три четверти наполненная душистыми яблоками.
— Гнилые — налево, червивые — туда же, а вот эти, с бочком, — в компот, — инструктировала Светлана, ловко орудуя ножом. — Ты пальцы, Лена, не стёрла?
Золовка сидела напряжённая, как струна. На её идеальном маникюре цвета «пыльная роза» красовались три сломанных ногтя.
Она смотрела на них с выражением ужаса, но продолжала перебирать яблоки. Её движения были неуклюжими, она то и дело роняла скользкие плоды обратно в ванну.
— Я не умею, — призналась Лена вдруг тихо и зло. — Я никогда этим не занималась. Мама всегда говорила: «Лена, иди учи уроки, физический труд, не для тебя».
Светлана отложила нож и внимательно посмотрела на золовку.
— А зря, — сказала она. — Смотри, как правильно надо. Не дави на него. Пальцы — расслабь. И крути, вот так, а не режь. Видишь? Сердцевина сама выходит.
Ленок неуверенно повторила. Яблоко хрустнуло и раскололось пополам, но не так, как раньше, а ровно, по долькам. Она удивлённо посмотрела на свои руки.
— О, — сказала она. — Получилось.
Из-за угла дома выглянул Михаил Ильич. Он держал в руках доску и смотрел на эту картину: две женщины, в панамах, сосредоточенно колдуют над горой яблок.
— Смотри-ка, — негромко сказал он Александру, подошедшему с рубанком. — Мир.
— Перемирие, — поправил сын.
В обед, когда сарай был закончен, а новая крыша блестела свежим рубероидом, вся семья собралась на веранде.
Галина Павловна внесла пирог. Он был огромный, румяный, с решёткой из теста, сквозь которую проглядывала яблочная начинка, присыпанная корицей и мускатным орехом.
— Ну что, бойцы, — Михаил Ильич поднял гранёный стакан с клюквенным морсом. — За семью. За то, что мы есть. И за то, что даже если кто-то не хотел убираться, всё равно убрался. Спасибо, дочки.
— Я убиралась не поэтому, — буркнула Ленок и взяла кусок пирога, откусила маленький кусочек, и глаза её увлажнились. — Пап… он такой же, как в детстве. Помнишь, ты мне давал горячий, и я обожгла нёбо?
— Помню, — кивнул отец. — И ты плакала, а бабка приговаривала: «Не плачь, Ленка, до свадьбы заживет!».
Вечером того же дня, когда солнце уже окрасило верхушки сосен в розовый цвет, а комары только начали пищать, на отремонтированной крыше сарая сидел чёрный кот Василий и смотрел на людей с выражением полного превосходства.
Галина Павловна мыла посуду на веранде с открытым окном и улыбалась. Ей вдруг показалось, что дом помолодел.
Ленок сидела на ступеньках крыльца и перевязывала бинтом пораненный палец.
Сломанные ногти она уже оплакала мысленно, но почему-то не злилась. Впервые за долгое время золовка не чувствовала привычного напряжения в затылке — что где-то её ждут клиенты, письма, звонки, что нужно быть на сто процентов эффективной.
— Не больно? — спросила Светлана, садясь рядом на корточки и протягивая подорожник. — Приложи. Дедовский метод.
— Ты серьёзно с этим подорожником? — Лена хмыкнула, но листок взяла. — Свет, а тебе не обидно было? Ну, что ты вечно на хозяйстве, а я в городе… ну, такая… сама знаешь какая.
Светлана пожала плечами, сорвала травинку и принялась её жевать.
— Обидно было, Лен, в первые годы. Думала, ну почему я должна полоть, а она по ресторанам ходить? А потом поняла. Мы с Сашей выбрали эту жизнь. Нам здесь хорошо. А тебе — плохо.
— Ну да, ты, наверное, права, — вздохнула золовка.
В этот момент мать позвала всех снова за стол. Когда все расселись, Лена обратилась к отцу:
— Пап, а можно я на следующих выходных приеду?
Михаил Ильич переглянулся со Светланой, которая пыталась сделать серьёзное лицо, но у неё это плохо получалось.
— Договорились, — кивнул отец. — Только чур, в следующую субботу крыльцо нужно красить. А то доски почернели.
***
Вечером, когда гости разъехались, а небо над посёлком затянулось звёздами, на веранде осталось двое: Михаил Ильич и Галина Павловна.
— Миша, — спросила осторожно жена. — А как ты думаешь, Ленка на самом деле приедет?
Мужчина помолчал несколько секунд, а потом задумчиво ответил:
— Приедет. Она упрямая, как я. Если сказала — значит, приедет.
— А может, она просто так сказала?
— Может, — согласился Михаил Ильич и улыбнулся в усы.
***
Через семь дней, в субботу утром, на сто шестом километре трассы «Дон» инспектор ГИБДД увидел, как мимо него проскочила белая «Тойота» с тонированными стёклами и женщиной за рулём, которая что-то громко пела, открыв рот.
На заднем сиденье лежала банка с краской цвета «сосна» и три пары резиновых перчаток.
— Лихачка, — вздохнул мужчина, покачал головой и перекрестил «Тойоту».
А на веранде, покрытой клеёнкой, где остывал чайник, лежал свежеиспечённый яблочный пирог. Михаил Ильич смотрел на калитку, за которой тихо шуршали шины.
— Приехала! — сказал он жене с радостью в голосе. — Все-таки приехала дочка! Не бросила нас!