Дорогой читатель, данный текст является не достоверной информацией, а частью глубочайших мыслительных процессов автора! Приятного чтения!
В Благовещенске, в районе улицы Калинина, там, где частный сектор упирается в сопки и начинает смешиваться с густым амурским разнотравьем, произошла история, от которой у меня до сих пор леденеют пальцы, когда я пытаюсь набрать этот текст. Это не городская легенда из интернета, не байка, придуманная для туристов, и не сюжет из дешевого хоррора. Это рассказ Надежды, женщины, которую я знаю лично. Надежда — продавец в магазине «Орбита» на Ленина, ей сорок семь лет, у неё двое взрослых детей и ревматоидный артрит, из-за которого она никогда не носит обручальное кольцо, потому что суставы на пальцах раздуваются узлами. Она не умеет красиво врать, она вообще говорит так, будто взвешивает каждое сухое слово на аптечных весах. Именно поэтому, когда она сказала мне про ведьму, уводящую мужиков в лес, я не засмеялся, а зачем-то проверил, заряжен ли у меня фонарик в телефоне.
Мы сидели на заднем дворе её дома, пили растворимый кофе из эмалированных кружек, и вечерний воздух был густым от запаха мокрой черемухи. Надежда поджала под себя ноги, натянула на колени старую джинсовую куртку и сказала, глядя не на меня, а на темнеющую полосу леса за покосившимся забором: «Она не просто уводит. Она охмуряет так, что мужик забывает собственное имя. Причем это не какая-то молодая красотка. Ты бы прошел мимо неё днем и даже не взглянул. Но в сумерках… в сумерках она меняется».
Я попросил рассказать всё с самого начала, и Надежда, помедлив, начала выкладывать историю своего соседа, Павла Трофимовича Ковтуна, человека, которого она знала почти двадцать лет. Павел работал мастером на ТЭЦ, ему было пятьдесят четыре года, и он был мужиком, как говорится, из скалы вытесанным: широкие плечи, вечно обветренное лицо, руки в несмываемых въевшихся мазутных пятнах. Жил бобылем, жена умерла шесть лет назад от онкологии, сын служил по контракту где-то под Хабаровском, а он сам существовал по строгому графику: работа, дом, огород, иногда рыбалка на Зее с ночевкой. Никаких баб, никаких гулянок, полный аскетизм. «Я ему даже как-то борщ в банке заносила, так он смущался, как пацан, краснел шеей», — добавила Надежда, хлюпнув носом.
Месяц назад Павел стал пропадать. Сначала на час-два после смены, потом на полдня в выходные. Надежда замечала это по мелочам: его непривычно грязная машина стояла у ворот до темноты, свет в доме не загорался, а сам он возвращался со стороны леса, как раз оттуда, где начинается так называемая Моховая падь. Падь это гиблое место, там даже грибники ходят с опаской, потому что рельеф там какой-то нервный, изрытый старыми карьерами, и компас, говорят, начинает чудить. «Я смотрю, — говорит Надежда, — Павел идет, а походка стала не его. Он всегда ходил тяжело, вразвалочку, как моряк по палубе, а тут стал ступать мягко, будто кот. И лицо у него было… мечтательное. Понимаешь? У мужика с лицом кирпичом, который только матом и говорил ласковые слова, появилось мечтательное выражение. Вот тут мне жутко стало».
Она попыталась с ним заговорить. Встретила его у калитки в пятницу, часов в восемь вечера, спросила, как дела, не надо ли чем помочь. И услышала ответ, от которого у неё пересохло во рту: «Уходить-то никуда не надо, только если вглубь, где корни смыкаются». Он сказал это без тени шутки, глядя ей прямо в переносицу невидящими глазами, а потом ушел в дом и не включал свет до утра. Надежда человек старой закалки, она не верит в мистику с бубнами, но тут она пошла к другой соседке, бабе Вале, которая живет на улице с 1972 года и знает здесь каждую собаку и каждую сухую березу.
Баба Валя, едва услышав про «корни», где «смыкаются», перекрестилась, хотя в Бога, по её же словам, уже не верила с тех пор, как развалился Союз. «Это, Надька, древняя зараза вылезла. Она за Калининским пустырем уже сорок лет мужиков окручивает, — прошамкала старуха, насыпая в блюдце махорку. — Не мужиков даже, а силу их мужицкую. Она не просто баба, она из бывших лагерных, из тех, что еще до войны тут поселились. Ей на вид лет шестьдесят, но ходит как девка, а глаза у неё белые, как рыбье брюхо. Её Любавой кличут, но это имя не церковное, а леса». Я поначалу, говорит Надежда, подумала, что старуха из ума выжила, но та вдруг четко и ясно описала механику этого «охмурения», и вот от этого описания мне стало не по себе даже в солнечной кухне, где жарились кабачки. Любава не берет деньгами, она берет вниманием, которого мужику в быту не хватает. Но не просто там выслушать про работу, она создает полную иллюзию того, что мужчина — центр мироздания. Павел, который годами жил с чувством вины перед умершей женой и тоской по сыну, был идеальной жертвой. Ему не надо было секса в классическом понимании, ему нужно было, чтобы его душу снова приняли без условий. Вот она это и давала, только каждая такая «ласка» вытягивала из него что-то важное, какую-то волю к жизни в городе. Он переставал быть мастером, он становился просто биологическим объектом, который идет на запах прелых листьев и дикого меда.
Я спросил в лоб: «Как она это делает технически? Гипноз? Наркотики?» Надежда ответила мне словами, которые я записал почти дословно, потому что лучше не придумаешь: «Она стоит на краю леса, в телогрейке, но не застегнутой, под ней какая-то хламида из домотканого льна, и ждет. Мужик возвращается с работы, выжатый как лимон, и тут она ему говорит: „Устал, касатик? А посмотри, как у меня ладно выходит тесто заводить? Я ведь без муки, я на кореньях затираю“. И протягивает ему какую-то лепешку или комок чего-то, что пахнет так, что слезы наворачиваются. Павел потом бормотал, что запах был, как из пекарни его матери, которая умерла, когда ему было семь лет. И всё, спекся мужик. Пошел смотреть, как тесто заводят без муки».
Но самое страшное началось потом. Примерно две недели назад Павел ушел с работы во время обеденного перерыва и просто растворился. Не пришел домой, не вышел на связь, машина осталась на стоянке у ТЭЦ, а его спецовка висела на стуле в бытовке аккуратно сложенная. Надежда, забив тревогу, обзвонила больницы, потом пошла в полицию, где у неё работал знакомый участковый, Артем, уставший парень с мешками под глазами. Артем сказал страшную вещь: «Тетя Надя, я таких заявлений за этот год уже седьмое пишу. Только люди не афишируют. У нас же Благовещенск, а не Москва, тут стыдно признаться, что мужик твой не ушел в запой и не к молодой продавщице сбежал, а был уведен какой-то лесной страшилой. Но все приметы сходятся: мужики от тридцати до шестидесяти, одинокие или чувствующие себя одинокими при живых семьях. И все пропадали в районе Моховой пади. Находили их потом, некоторых через неделю. Живых, но пустых. Сидят у дерева, глаза открыты, дышат, пульс есть, а сознания нет».
Надежда, будучи женщиной не робкого десятка, решила действовать сама. Она уговорила Артема дать ей в сопровождающие одного из оперативников в штатском, молодого парня Витю, который недавно перевелся из Хабаровска и еще не успел обрасти цинизмом. Они выехали к Моховой пади ранним утром в субботу. Утро было туманное, молочное, такое, когда каждый куст кажется фигурой. Витя взял с собой табельное оружие и мощный фонарь, Надежда надела резиновые сапоги и взяла с собой старый кухонный нож, потому что «сподручнее». Они углубились в лес по тропе, которую, казалось, проложили недавно: сломанные ветки были еще сочными, не сухими. В воздухе стоял запах, который Надежда определила, как запах топленого молока и чего-то кислого, как старая овчина. Примерно через час ходьбы, когда городские звуки стихли окончательно, они вышли к покосившейся избушке, которая была не заброшена. Из трубы вился дымок, но не серый, а какой-то сизый, тяжелый, стелящийся прямо по земле, не поднимаясь вверх.
Витя хотел сразу идти на штурм, но Надежда его удержала. Они залегли за валуном, поросшим мхом, и стали наблюдать. То, что они увидели через час, стоило того, чтобы ждать. Из леса к избушке вышли двое мужчин. Один был Павел Трофимович, но в каком виде. Он был без обуви, босой, ноги в крови и в земле, но он этого не замечал. Лицо у него было благостное, рот полуоткрыт, и он нес в руках вязанку какого-то хлама, похожего на сухие полынные стебли. Второй мужик был моложе, Надежда его не знала, но у него на руке были часы, дорогие, похоже, командирские, и они разбиты вдребезги, стрелки застыли. Они подошли к избушке, и на крыльцо вышла она. Любава. Надежда описывала её дотошно, потому что у неё хорошая зрительная память: «Ростом примерно с меня, но сутулая. Волосы седые, но не старушечьи, а будто пылью покрытые, и заплетены в тугую косу вокруг головы. Лицо морщинистое, но скулы острые, и главное — глаза. Не белые, как брехала баба Валя, а прозрачные. Радужка настолько светлая, что кажется, будто через неё видно внутренность черепа. И она улыбалась. Улыбка у неё была приветливой, но когда она открыла рот, чтобы что-то сказать Павлу, я заметила, что у неё нет нескольких передних зубов, а те, что есть, слишком длинные для старухи и покрыты каким-то серым налетом, как у заядлой курильщицы или как у человека, который ест землю».
Диалог, который они услышали, я тоже записал. Он был обрывистым, потому что ветер относил звук, но главное Надежда разобрала. Любава взяла у Павла вязанку и сказала: «Потрудились, соколики. Теперь и потрапезничать можно. У меня нынче взвар из мухоморных кореньев, для прозрения хорош». И Павел, тот самый Павел, который раньше даже кефир с опаской нюхал, ответил ей голосом ребенка, просящего добавки: «А дай, Любавушка, еще того киселя, что мерещится». Она засмеялась, и смех этот, по словам Надежды, был похож на карканье большой вороны, попавшей в жестянку. Витя, молодой оперативник, в этот момент побледнел. Он позже признался, что почувствовал запах, который шел от избушки — запах сладкого тлена, и у него началась легкая галлюцинация: ему показалось, что земля у крыльца дышит и на ней проступают чьи-то лица.
Надежда приняла решение не ломиться в дом с криками, а попробовать хитрость. Она знала повадки Павла. Она вышла из-за камня, оставив Витю за спиной с пистолетом наизготовку, и громко крикнула: «Пал Трофимыч! Там к тебе сын приехал в отпуск, тебя обыскался, весь двор обежал, сейчас сюда едет!». Это была ложь, расчет был на то, что даже в самом глубоком мороке отцовский инстинкт перебьет любое колдовство. Эффект был мгновенным. Павел дернулся, будто его ударило током, вязанка рассыпалась у его ног, и на долю секунды в его глазах мелькнуло то самое, прежнее, осмысленное выражение лица мастера ТЭЦ, которое знала Надежда. Он обернулся на голос и хрипло спросил: «Димка? Откуда?». Но Любава не растерялась. Она быстро спустилась с крыльца прямо в жидкую грязь и вцепилась ему в плечо. Надежда увидела, что рука у неё не старушечья — пальцы длинные, с узловатыми суставами, но хватка железная. Она почти зашипела: «Не слушай её, милок! Нет там никого! Это леший тебя путает, хочет обратно в мир бед и хвороб утащить. А у меня тебе покой, у меня тишина».
Вот тут и произошел ключевой момент всей истории, который отличает её от банальной байки про лесную сумасшедшую. Надежда не отступила. Она пошла вперед. Не на ведьму, а на Павла. Подошла почти вплотную, преодолевая страшную вонь от избушки, и заговорила с ним о бытовых вещах, о том, что вода у него в доме перекрыта, потому что трубу прорвало, и что кота его, дымчатого Ваську, она забрала к себе, и он скучает, орет по ночам на подоконнике. Техника подействовала. Любава злобно смотрела, но перебить бытовую речь не могла, потому что её магия держалась на отрыве от реальности, на создании параллельного мира, где есть только лес, печь и её «кисель». Когда же перед мужиком нарисовался конкретный образ родного порога, протекающей трубы и голодного кота, конструкция рухнула. Павел вдруг осел, схватился за голову и завыл. Это был жуткий, утробный вой взрослого мужчины, который внезапно осознал, что был готов жрать гнилушки и ходить с пробитыми ногами по бурелому ради иллюзорного тепла.
Любава плюнула под ноги, да так, что на земле зашипело (Надежда клянется, что слюна была темной и дымилась). Крикнула: «Подавитесь вы своим железом и бытом! Все одно вернетесь, нигде вам покоя не будет!» — и резво, как ящерица, скрылась за дверью избушки. Когда Витя с Надеждой ворвались туда через полминуты, внутри никого не было. Вообще. А дом был крошечный, одна комната. Земляной пол, тюфяк на досках, стол, а на столе глиняная миска с какой-то бурой жижей, в которой плавали белесые волокна. И в углу стояли ведра, обычные оцинкованные ведра, полные обручальных колец и наручных часов. Сия картина была настолько абсурдной и жуткой одновременно, что Витя просто сел на корточки и начал материться, а Надежда пыталась привести Павла в чувство, била его по щекам ладонями.
Сейчас Павел Трофимович лежит в областной больнице. Диагноз — сильнейшее истощение и токсическое отравление неизвестным галлюциногеном растительного происхождения. Анализы показали наличие в крови алкалоидов, которые не идентифицируются стандартными тестами. Врачи разводят руками. Сам Павел молчит, часами смотрит в потолок, и только когда к нему пришла Надежда с банкой домашних солений, он впервые заплакал и сказал одну фразу: «Она мне в ладонь дышала, и я думал, что это любовь». Тех двоих мужиков, что были с ним у избушки, нашли позже. Они бродили по сопкам, дезориентированные, как дети. У одного, того, что с разбитыми часами, полностью отсутствовала память последнего месяца, будто кто-то вырезал кусок из его жизни хирургическими ножницами и оставил только шов.
Эпилог у этой истории такой: Моховую падь со вчерашнего дня патрулируют полицейские. Артем, тот самый уставший участковый, рассказал мне по секрету, что в подвале избушки нашли не только кольца и часы, но и старые, еще советские паспорта, проросшие мицелием, и кости. Кости пока на экспертизе, но, судя по характерным следам на них, принадлежат они людям. Любаву ищут, ориентировки разосланы, но Надежда, которая своими глазами видела, как ведьма испарилась из запертого пространства, только усмехается. «Не найдут они её, — говорит она, чистя те самые эмалированные кружки, — она же не человек. Она — отчаяние мужицкое, что по лесам прячется. Лес-то, он большой, он на китайской стороне с нашим смыкается, в три погибели. И пока есть уставшие мужики, которым проще принять дурман, чем боль, эта тварь всегда будет стоять на опушке и тестом своим болотным заманивать. Только вот запах у её теста не хлебный, а мертвый».
Я спросил, что было в той миске с бурой жижей на столе. Надежда вытерла руки о фартук, посмотрела на меня очень прямо и ответила: «А это самое страшное. Анализ показал, что это была материнская утроба овцы, вываренная с корнем мандрагоры. И она еще теплая была. Ты хочешь сказать, что в это можно поверить? А я тебе скажу так: мы живем в Благовещенске, у нас тут через дорогу Китай, под ногами вечная мерзлота, а в воздухе — химия. Тут всякое бывает. Ты просто никогда не видел, как взрослый мужик ест эту дрянь с ладони, думая, что это райское яблоко. Вот когда увидишь, тогда и поговорим про уникальность». Теперь я храню этот разговор в голове и каждый раз, когда вижу в Благовещенске слишком спокойного мужика, бредущего в сторону леса, я вспоминаю разбитые командирские часы и отсутствующий взгляд. Потому что Надежда, с её артритом и сигаретами «Бонд», врет только в одном случае — никогда.
ОТ АВТОРА: Вы добрались до конца — спасибо за ваш интерес! 5 часов работы, над данной статьей, позади. Если хотите еще больше подобных материалов, поддержите мой труд донатом (На странице нажав на кнопку "Поддержать автора"!»). Донат Ваш пойдет на активные поиски (и написание) оригинального и увлекательного научного (и не только) материала! Либо, поддержите, нажав на ссылку ниже:
Заранее БЛАГОДАРЮ ВАС, дорогие читатели моего блога, за ПОМОЩЬ И ПОНИМАНИЕ!