Первое, что я узнала о мире – это тепло. Не свет. Не звук. Тепло – мамино, близкое, с запахом, который не опишешь никакими словами, но который знаешь раньше, чем что-либо другое. Первые два месяца весь мир умещался в этом тепле. Больше ничего не нужно было. Но потом мир решил расшириться.
Это случилось во второй месяц.
– Пора пробовать.
Мама принесла что-то оранжевое. Она села у окна, взяла меня к себе на колени и достала маленькую блестящую ложечку. Я смотрела на неё с серьёзным подозрением.
– Открывай ротик! – велела мама голосом, каким объявляют что-то важное. – Попробуй. Это вкусно.
Я посмотрела на эту круглую серебряную капельку. Потом на маму. Потом снова на ложечку. Открыла рот. Ложечка вошла тёплой и гладкой, и что-то оранжевое, странное, кислое, немного горьковатое потекло по языку. Я сморщилась, проглотила. И тут же закрыла рот. Открывать его желания больше не возникло.
– Это морковный сок, – объяснила мама. – Полезный.
– Полезный, – повторил папа из коридора.
– Ничего-ничего, – не сдалась мама. – Привыкнешь.
Я посмотрела на неё долгим взглядом.
«Полезно» – это было новое слово в моей жизни. И, судя по всему, оно означало что-то неприятное.
Я не привыкла. Но мама была настойчивая. Каждый день – ложечка. Потом две. Потом я перестала морщиться. Что поделать.
А потом появилось яблочное пюре. Вот это было другое дело – мягкое, сладкое, съедобное облако – почти хорошо. Почти.
– Нравится? – спросила мама.
Я не стала разубеждать и зачмокала. Она засмеялась.
– Нравится, – перевела она папе.
– Ещё бы, – сказал он. – Это же мои любимые яблоки.
– Вся в тебя, – согласилась мама.
Папа посмотрел на меня. Я облизала ложку. Но где-то внутри уже знала: это не то. Это почти то. А то – ещё впереди.
На четвёртом месяце появился желток.
– Сегодня – яйцо, – сказала мама. – Точнее, его серединка.
Жёлтое, рассыпчатое, немного странное. Не сладкое. Не противное. Просто… другое.
– Знаешь, – сказал папа, разглядывая тарелку. – Яйцам живётся нелегко. Скорлупки хрупкие.
– Ты про что? – не поняла мама.
– А вот это, – он показал на желток. – Крутое яйцо ещё может противостоять ударам ложки. А это – оно же сырое почти.
– Ты опять философствуешь, – вздохнула мама. – Это просто желток. Для здоровья.
– И ума, – не сдавался папа. – Пусть учится быть умной и самостоятельной, чтобы в жизни была покрепче яичной скорлупки.
Я съела. Не потому что понравился, а потому что родители смотрели и ждали. И потому что папа сказал «умная» и посмотрел прямо на меня.
Потом был творог. Мама принесла его с особенным видом – что-то очень ценное. Поставила миску на стол, поправила ложку.
– Творог, – сказала она. – Я люблю творог. Будем надеяться, что и ты тоже.
Я с недоверием посмотрела на неё. В мисочке лежало что-то белое, плотное. Мама поднесла ложечку.
– Открывай рот, – сказала мама.
– Это для костей, – добавил папа. – Чтобы крепкие были.
Я открыла осторожно. Холодное, кислое – не как каша, которая тает и пропадает. Творог оставался. Он был с характером. И мне это понравилось. Я открыла рот ещё раз.
Мама замерла с ложкой в руках.
– Нравится?
Я открыла рот в третий раз.
– Папа! – крикнула мама в сторону коридора. – Она ест творог! С удовольствием!
– Ну и отлично, – не разделяя восторга, отозвался папа.
– Ты не понимаешь, – сказала мама и посмотрела на меня. – Ей нравится творог, как и мне.
Когда мисочка опустела, мама улыбнулась так, будто мы заключили договор.
– В меня, – тихо и гордо сказала она.
Я доела и ничего не ответила. Я уже начинала догадываться, что папа хочет, чтобы я была «самостоятельной» и «умной», а мама – чтобы была «в неё». И их желания расходились в разные стороны.
Но решила про себя: если в жизни есть что-то лучше творога – я это найду, а там уже разберёмся, в кого я.
А потом началась настоящая жизнь.
Каши – мягкие, дымящиеся. Гречневая – тёмная, серьёзная. Рисовая – нежная, ласковая. Все они были жиденькие, тёплые, пахли молоком и маслом – чем-то домашним.
В то утро мама, усадив меня за кухонный стол, впервые спросила:
– Какую сегодня будем? Может, манную?
– А-а, – ответила я, делая вид, что знаю, о чём речь.
– Хорошо. Будет манная.
Передо мной появилась тарелка с вязкой, бархатистой массой. Я пошлёпала её ложкой. Попробовала. Как же вкусно! Манная была лучшей из каш – в ней не было ничего лишнего. В следующий раз мама добавила красного варенья – малинового, с зёрнышками. Перемешала, каша стала розовой. Это было что-то невозможное! А потом долила парного молока – пенистого, из коричневого кувшина. Каша стала совсем жидкой. Я зажмурилась и выпила. Горло не сжималось – наоборот, само глотало. Настоящее блаженство! Кажется, мне очень нравится молоко, – проскользнула мысль, и я доела всё до дна, облизала тарелку языком. Потом поскребла ложкой ещё раз – на всякий случай.
Вошла мама. Посмотрела на тарелку.
– Уже всё?
Я ничего не поняла. Мама засмеялась.
Суп приходил в обед – тёплый бульон с чем-то мягким, разварившимся и... неприятным. Я разжевала и замерла. Что это было? Серое. Волокнистое. Пахло чем-то чужим – не молоком, не маслом, не вареньем – чем-то, что не должно быть едой. Я ещё не знала, что это такое, но понимала, что оно мне точно не нравится.
– Это мясо, – объяснила мама. – Полезное.
«Полезное» – я уже знала это слово. Оно означало: тебе не понравится, но придётся. Картошка была ничего — жиденькая, мягкая, иногда с мясным пюре. Мясное пюре – то же серое, только ещё более размытое. Я проглатывала его и понимала: да, это оно – то самое неприятное, из-за чего есть обеденный суп вовсе не хотелось. Был кефир – кислый, прохладный, немного необычный. И котлеты. Котлеты не пришлись по вкусу совсем. Они оказались тем же серым волокнистым существом, только более круглым.
– Ешь, – сказала мама.
Я посмотрела на котлету. Котлета посмотрела на меня. Мы не договорились. Но мама оказалась очень настойчива, пришлось прожевать и проглотить.
– Ест всё, – докладывал папа кому-то по телефону. – Даже творог, мясо.
– И творог, и мясо! – радостно подтверждала мама.
Да, я ела. И мясо – это была договорённость, которую я выполняла через силу. Уже тогда решила про себя: когда вырасту и сама буду решать – котлет не будет. Никогда. А ещё всё это правильно, нужно, «полезно» и «для роста». Но не то.
То пришло совершенно неожиданно. Я сразу его узнала.
Шоколадка.
Не помню, кто дал мне первую дольку. Может, мама – тайком, пока папа не видел. Может, бабушка.
– Только одну, – сказал кто-то рядом и развернул шуршащую золотую обёртку.
– Попробуй.
Я попробовала и замерла: мир взорвался! Сладко. Очень сладко. Так сладко, что захотелось закрыть глаза и не открывать. Как будто кто-то открыл окно в комнате, где долго не было воздуха.
Шоколад таял медленно, торжественно, разливаясь теплом – сначала на языке, потом где-то глубже, где живут все самые важные вещи.
– Ещё, – сказало моё лицо.
– Нет-нет, – засмеялись в ответ. – Одну в день. Это правило.
С этого дня я ждала шоколад. Потом познакомилась с конфетами. Я смотрела на полку, где они лежали, тянула руки. Просила – сначала молча, потом звуками.
Потом словами.
– Консетку! – говорила я.
– Одну, – строго отвечали в ответ.
Я съедала одну. И хотела ещё.
Каждый день мне давали что-нибудь: один пряник, печенье с молоком. Я сидела на кухне, макала печенье в чашку и смотрела, как оно темнеет и становится мягким.
– Вкусно? – спрашивала мама.
Я кивала. Было вкусно.
– Сладкоежка, – говорила мама с улыбкой.
– В тебя, – недовольно ворчал папа.
– Нет, в тебя, – обижалась мама.
– Много сладкого – вредно, – продолжал быть строгим папа.
Я не понимала, что такое «вредно». Я понимала только, что конфеты – это маленькое золотое счастье, которое тает во рту и почему-то оставляет после себя пустоту. Пустоту, которую хотелось заполнить снова.
Но с ними было так спокойно и безопасно.
Я ещё не знала, что через несколько лет эта безопасность рухнет. Что однажды утром я услышу, что меня слишком много.
Что посмотрю на тарелку и увижу в ней не тепло, а что-то совсем другое. Что-то тяжёлое, с чем мне придётся бороться очень долго.
Но это – другая история.
А пока – мне девять с половиной месяцев.
Я сижу на кухне, в руках у меня печенье, мама улыбается, и мир ещё не научил меня бояться.
Оригинал. Мамин почерк. Мамины слова:
Первый и второй месяц я ела из маминой груди. Во втором месяце мама начала давать мне морковный сок и яблочное пюре. На четвёртом месяце в моё меню вошли яичный желток и творог. А затем я начала кушать кашки, супчик, котлетки, картофель жиденький с мясом и картофель мятый с мясным пюре, кефир, жиденькие каши: гречневую, рисовую, манную.
Но моей любимой едой являются конфеты и шоколадки. Каждый день мне дают по одному прянику, печенье с молоком.