Сижу в беседке. В одной из тех, где кресла из ротанга. Рядом на диванчике спит какой-то пёс с зелёной биркой на ухе. Местный, вакцинированный, а может, просто довольный, что его никто не гонит. И я не гоню. Я тоже люблю зверушек. Кроме пеликанов. Как-нибудь расскажу эту историю. Скажу лишь, что пеликан — это не птица, а летающий террорист с клювом-подгузником.
Сижу, смотрю на солнце сквозь коричневое стекло. Пивной бутылки. Кстати, местное пенное до сих пор разливают в тару советского образца. Такие кубарики — пузатые, с коротким горлышком. В них есть свой шарм и ностальгия. Смотрю на этикетку. «Сухумское». Знак! Не просто пиво — а компас. Отправимся в столицу.
Оля идею оценила. Слово «оценила» тут, пожалуй, слишком громкое. Скорее, не застрелила на месте. Но спросила с такой интонацией: «Опять марафоны? Опять язык на плечо и по жаре?». И тут я вспомнил великое слово — компромисс. А заодно газету «Советская Эстония» и Сергея Довлатова. Человека, который знал о компромиссах всё. Короче, меня потянуло на организованность. Иду на ресепшен за буклетом адских и не очень экскурсий. И есть! «Вечерний Сухум». Цену не помню. Но точно помню главное: забирают из отеля и возвращают обратно, к монастырю. Ни шагу пешком. Звучит неплохо.
В назначенный час стоим у ворот. Ждём зелёный микроавтобус Mercedes. Я мысленно рисую себе картину: наш классный комфортный гостиничный трансфер. Только зелёного цвета. Кожаные сиденья, кондиционер, мягкий свет, водитель в белой рубашке.
Mercedes-Benz T1. Те, кто в теме, сейчас вытерли слезу ностальгии. Его выпускали, нет, не пленные немцы. Просто ФРГ, концерн Daimler. «Бременскую модель» производили с 1977 по 1995 год. Этот зелёный ветеран, конечно, помладше меня, но лихие 90-е должен помнить хорошо.
Впечатление такое, что с восьмидесятых он возил мандарины в Москву. Потом случилась война, и он возил грузин. Потом, как трофейный танк, достался абхазам. И снова — мандарины в Москву, а оттуда — пыжиковые шапки, чтобы здесь, на месте, продавать их столичным туристам. Так вот, этот раритет ещё и доработали местные умельцы. Теперь он вмещает столько же пассажиров, сколько Икарус. Сиденья стоят так плотно, что пассажиры образуют единую биомассу.
Открываю дверь. А он уже набит любителями острых ощущений. Бабушки с яркими буклями, пара суровых мужчин в сандалиях с носками, девушка с селфи-палкой. Но пара мест для нас припасена. Спасибо, организаторы, не забыли про грешников.
Сажусь на жесткое кресло. Мои колени сквозь такую же жесткую спинку кресла впереди сидящего упираются ему прямо в жопу. Человек оборачивается, смотрит с пониманием. Я тоже чувствую чужие колени в своём позвоночнике.
Тронулись! Может, и умом — но уже поздно.
Экскурсовод — молодой горячий абхазский парень. Остро шутит всю дорогу как Петросян. Бабки смеются до истерики, я смотрю в тонированное окошко. А за окном — коровы! Вдоль всей трассы. В ряд. Как на Тверской в девяностых стояли «коровы» самой древней профессии. Но эти — настоящие. Бурёнки. С «взглядом грустных карих глаз» (это я зачем-то стихами начал).
Гид объясняет, и я цитирую:
— Машины мимо мчатся, на телочек мухи не садятся. Они довольны.
Я переспрашиваю:
— То есть коровы стоят у трассы, потому что их не кусают мухи?
— Да, — отвечает Руслан-Рауф. — Ветра нет — мухи кусают. Есть ветер — мухи не летают. А машины создают воздушный поток. Идеальные условия.
Едем дальше. Гид шутит про грузин, про русских, про армян, про всех. Я смотрю на Олю. У неё лицо застыло в выражении «я в это ввязалась». Но она молчит. Молчание — это согласие. Или подготовка к убийству. Сейчас уже не поймёшь.
Итак, первая точка нашего вечернего марафона — Сухумская гора. Абхазы называют её Самата. Русские — «Двуглавая», потому что две вершины. Евреи, наверное, назвали бы «две головы — хорошо, а одна — лучше», но мы не об этом.
Высота — 201 метр. Звучит не очень страшно после Иверской. Но есть нюанс: нас сюда привезли.
Немного истории, чтобы вы поняли, на что смотрите. Раньше гора была лысой, как колено моего дяди. Всё вырубили на стройку города. А в 1872 году сюда заявился Владимир Иванович Чернявский — краевед, зоолог, историк и, видимо, очень любитель попотеть. Построил дачу. С тех пор гору называют его именем. Позже, в 1913–1914 годах, некая Екатерина Дмитриевна Алферова (очевидно, женщина с деньгами) построила частный санаторий «Азра» в стиле модерн. Сейчас там, внимание, Научно-исследовательский центр курортологии и нетрадиционной медицины имени Ахмада Куджба. Нетрадиционная медицина в Абхазии — это, наверное, когда тебе стакан чачи и отправляют на гору подышать. И это работает. Проверено.
Национальный пантеон. На восточном склоне хоронят великих абхазов. Идея возникла в 1959 году, открыли в 1965-м. Похороны с видом на море.
Одну из двух вершин венчает Сухумская телевизионная башня. Конструкция из легированной стали — 800 тонн. Представляете? Восемьсот тонн металла, который до сих пор держится, чтобы вы могли смотреть «Пусть говорят».
Рядом — смотровая беседка-ротонда. Туда-то нас и высадили из нашего «Мерседеса-раритета».
— Смотрите, наслаждайтесь, фотографируйтесь! — сказал Руслан-Рауф и отправился курить в сторону.
Я посмотрел вперёд. Море. Снова море. Такое же красивое, как из окна нашего отеля. Та же синева, те же волны, тот же закат, который вот-вот подпалит горизонт. Нет, море — оно то же. А вот город — другой. С высоты 201 метра Сухум выглядел не как набережная с дырками от бомбёжек и палатками с шаурмой, а как макет. Аккуратный, игрушечный. Домики, огоньки, порт, бухта.
Итак, мы снова в автобусе. Гид Руслан-Рауф, отхохотав свои байки, принимает тон экскурсовода-диктатора:
— Так, рассаживаемся согласно купленным билетам. Напряглись. Едем. Я напрягся. Оля напряглась. Даже бабки.
Абхазский государственный музей. Основан в 1915-м, открыт 17 мая 1917 года. То есть ещё при царе-батюшке, но открывался уже при Временном правительстве. Попал в музей в переплёт. И дальше — веселее. В 1920-м меньшевики вывезли экспонаты в Грузию. Потом война, потом ещё война. Но музей выстоял, как дольмен во дворе. Стоит и не жалуется.
Что внутри? Не скажу. Мы туда не заходим. Не потому, что лень. И не потому, что денег жалко (хотя билеты, говорят, символические). А потому, что гид сказал: «У нас программа — только внешний осмотр. Внутрь успеете сами, если останется время». А внутри, говорят, более 100 тысяч экспонатов. То есть мы вышли из автобуса, потоптались на асфальте, и нам сказали:
— Вот, смотрите. Два ржавых якоря.
Якоря. Ржавые. Очень старые. Наверное, ещё финикийцы бросили. Или советские рыбаки. Красивые? Ну, если вы любите металлолом с историей — да.
Эшерский дольмен. Это уже интереснее. Древнее погребальное сооружение, III–II тысячелетия до нашей эры. Нашли в селе Верхняя Эшера. Каменные плиты — каждая от 8 до 12 тонн. Использовали дольмен для обрядов вторичного захоронения предков. То есть сначала покойника где-то хоронили, чтобы плоть сошла, а потом косточки складывали в этот каменный домик. Типа «второй этаж» загробной жизни.
Дальше — жесткий выбор. Экскурсовод Руслан-Рауф объявляет голосование:
— Едем в Сухумский ботанический сад или в обезьяний питомник?
И тут началось. Мужчины в сандалиях захотели посмотреть на себе подобных. Обезьяны — это же наше всё. Женщины — на цветочки и кустики.
— Ну что ж, — сказали организаторы, — дамы вперед. Остановились у сада.
Но. Мы туда не пошли. Потому что на просмотр — всего час. А я рассуждал так: вся Абхазия — это один большой прекрасный дендрарий. А вот с обезьянами часа не хватит. С ними нужно поговорить по душам.
И мы сделали ноги. Чисто символически — отошли от группы. Что мы делали в центре Сухума? Ходили по набережной. Ели мороженое. Смотрели на местных, которые смотрели на нас. Зашли в какой-то дворик, где продавали вязаные носки и мёд. Мёд попробовали — отличный. Носки не купили — жарко.
Никаких макак и орхидей. Только город, люди, запах шашлыка и море. И я подумал: это и есть самый правильный музей. Жизнь. Которая не требует билета.
Совет тем, кто дочитал до этого места:
Обязательно посетите и ботанический сад, и обезьяний питомник. Но только осознанно. Не бегом с экскурсоводом, а когда у вас будет полдня. Чтоб обезьяны вас запомнили. И чтоб вы запомнили цветы.
Мы двинулись по проспекту Леона. Не спеша — потому что под мягким сухумским солнцем, быстро ходят только коты за рыбой. Идём. Вижу дом. И меня прям к нему тянет. Как магнитом. Не иначе как карма или бывшая жена решила напомнить о себе. Подхожу ближе, читаю таблички.
Оказалось, там трудятся (или пьют, тут как повезёт) в одном крыле мои коллеги по работе, а в другом — по увлечениям. Бывший хозяйственный магазин купца А. А. Текмичева. Здание, которое могло бы потеряться среди более поздних построек, если бы не одна деталь — его скромный, но узнаваемый фасад в стиле модерн. Он хранит память о греческом купечестве, советском кооперативном движении и даже о «кухне» будущего классика советской литературы.
Немного истории (куда без неё):
В конце XIX — начале XX века Сухум переживал строительный бум. Греки активно вкладывались в торговлю и недвижимость. Один из них — Аргирий (Афанасий) Афанасьевич Текмичев (или Текмеджоглу). Он построил этот магазин.
Самый романтичный и литературный эпизод случился в 1925 году. Константин Георгиевич Паустовский — будущий классик, а тогда просто скиталец без денег и жилья — устроился статистиком-секретарем в правление Абхазкооперации. И его рабочее место находилось именно здесь. Представляете? Сидит Паустовский за столом, сводит дебет с кредитом, а в голове уже рождаются «Золотая роза» и «Телеграмма». А может, просто мечтает о чашке кофе.
А теперь — самое интересное. По бокам от двери висели две таблички:
· Шахматная школа им. А. Карпова.
· Клуб Союза журналистов.
Я остановился. Медленно перевел взгляд с одной на другую. И подумал: «Здравствуйте, родные! Можно я дальше не пойду?». Шахматы — это моё хобби (я умею ходить конём, и этого достаточно). А журналистика — это моя работа (иногда я даже получаю за неё деньги).
Ещё я обратил внимание на ресторан. Название я писать не буду. Опасно для жизни. Мы прошли мимо очень быстро. Оля даже задержала дыхание. Дальше — упёрлись в очередную колоннаду.
Изящное белокаменное сооружение. Построили в 1948 году по проекту архитектора Я. О. Кварацхелия. Стиль — неоклассический, он же «сталинский ампир». Лаконично и величественно. Две симметричные половины на общем постаменте, соединяющиеся аркой — проход к морю. Два купола сверху. И две женские скульптуры из песчаника. Что символизируют? Труд и Плодородие. У той, что с виноградной лозой — понятно: Абхазия, вино, урожай. У второй — наверное, просто тяжёлая женская доля.
Мы пошли к Театральной площади. Не хотелось тут задерживаться. Потому что сюда мы ещё вернёмся с гидом. А пока — просто пробежка взглядом. Сердце площади — Абхазский государственный драматический театр имени С. Чанба.
История началась в 1912 году, когда купец Иоаким Алоизи построил «Гранд-отель» и театр на 670 мест. В 1921-м театр национализировали. Официальная дата основания — 1931 год. А потом — 1942 год. Удар немецкой авиации. Здание полностью сгорело. Дотла. Возрождение началось в 1952-м под руководством архитектора Михаила Чхиквадзе. Он объединил сгоревшие здания театра, гостиницы и кинотеатра «Олимпия» в единое монументальное строение в стиле «сталинский ампир» с нотками модерна.
Сейчас зрительный зал — почти на 700 мест. Для удобства публики — синхронный радиоперевод на русский язык. У входа — бюст Самсона Чанба. Человек с лицом мудрого горца и фамилией, звучащей как название ветра.
Фонтан с грифонами. Это — главное украшение и самая узнаваемая часть площади. Крылатые львы. Отлиты из бетона и покрыты позолотой. Вода бьёт прямо из пасти. По вечерам фонтан подсвечивается. Площадь — самое фотогеничное место в городе. Здесь назначают свидания, гуляют с детьми, едят мороженое, пытаются поймать вайфай. И, конечно, делают сотни снимков.
Рядом — Центральный выставочный зал Союза художников Абхазии, Абхазская государственная филармония. Не зашли. Уже не было сил на искусство. По улице Пушкина мы не спеша вернулись к зелёному «Мерседесу».
Мчим дальше, к железнодорожной станции, которая за свою жизнь сменила больше названий, чем я — кроссовок за этот отпуск. «Гума», «Ботанический сад», «Бараташвили», «Баратов». Выберите любое — не ошибётесь.
Открыли её в 1940 году. Но настоящая красота началась в 1949 году, когда архитекторы З. Пачепцева и А. Векилова построили павильон в стиле «сталинский ампир» с элементами классицизма. Изящная галерея-павильон, колонны, лепнина, служебные крылья. Как маленький дворец, только вместо царей — пассажиры с чемоданами. Буфет, говорят, был отличный. А потом — война 1992–1993 годов. И всё замерло.
Станция превратилась в руины. Рельсы заржавели, на стенах появились граффити (нет, тогда ещё не модные, а хулиганские). И вот — 2019 год. Чудо. В 2021 году группа энтузиасток (женщины, как всегда, спасают мир) открыла там арт-пространство «Guma art station».
Проект сделали при поддержке Президентского фонда грантов РФ. Деньги нашлись, руки приложились, и теперь это — ключевой центр творчества в республике. Индустриальная эстетика + сталинский ампир + современное искусство. Я такого не видел даже в Москве на «Винзаводе». Там всё вылизано, пахнет деньгами и цинизмом. А здесь — душа, кирпич и море рядом.
Теперь — на дегустацию вин. Ради этого, собственно, некоторые и покупали экскурсию. Почему мои соседи по автобусу думают, что это халява? Вы же заплатили за тур. Вино бесплатно только в голове у алкоголика. Но ладно. Пусть наливают. Вино вкусное. Правда.
Я пробовал «Лыхны» (такое же красное, как закат над Пицундой), «Апсны» (полусладкое, которое льется в душу) и что-то белое, название забыл — всё достойно. Даже язык не завязался узлом. Цены, правда, как в винном бутике в Москве на Пречистенке. Но когда ты уже под мухой, плевать. Деньги — бумага, вино — жидкость. Главное, чтобы жидкость была благородной, а бумага — не очень жалко.
А сейчас — вечереет.
Нас возвращают на набережную Махаджиров. Высаживают. Говорят: «Короткий экскурс, а потом гуляйте до ночи. Автобус ждёт у театра до 26:00. Место красивое.
Фонари, пальмы, море шумит, волны лижут парапет. Народу — как детей в Анапе в разгар сезона. И тут я замечаю её. Бронзовая девочка Ника. Она застыла в трогательной позе: рука опускает иглу на патефон. Кажется, сейчас заиграет музыка. Старая, граммофонная, с потрескиванием. И Ника начнёт танцевать — но она бронзовая, поэтому не начнёт.
Немного культурного ликбеза (без занудства):
Ника — героиня цикла повестей «Детство Чика» великого Фазиля Искандера. Выдающийся абхазский писатель, которого знают даже те, кто не читал ничего, кроме «Сандро из Чегема».
Скульптор Архип Лабахуа (тогда ещё молодой и подающий надежды, а теперь уже, наверное, маститый) запечатлел именно ту секунду, когда игла уже опустилась на винил, но звук ещё не родился. Такое замирание перед чудом.
У Ники есть друзья. Тут же, на набережной — пингвин-философ (работа того же Лабахуа) и мальчик Чик, который был безнадежно влюблён в Нику. Любовный треугольник в бронзе: она — в музыку, он — в неё, пингвин — в смысл жизни. Есть еще аналогичные творения на набережной. Сами увидите.
Порт. Я ожидал увидеть обычные причалы, краны, контейнеры и скучающих грузчиков. Но мы подъехали к этому.
Вы когда-нибудь видели, чтобы здание притворялось кораблём? Не просто «ну, там иллюминаторы нарисовали». А чтобы оно полностью, всем своим бетонным нутром, имитировало двухпалубный лайнер, застывший в 50 метрах от берега? Вот Сухумский морской вокзал — это оно. Бетонный «Титаник» с кустами на крыше. Дерзкий эксперимент, ничего не скажешь. В конце 1960-х кто-то умный (или пьяный) решил: «А давайте построим морской вокзал прямо в море! На сваях! Первый в СССР!». И начали в 1968 году вбивать в дно бухты полые колонны. Каждую колонну забивали до двух месяцев. Два месяца! За это время можно закончить курсы испанского!
При этом вибрации ощущались даже на берегу. Я представляю, как местные бабушки пили чай в домах, а стаканы плясали на столах. Авторы проекта — архитекторы из Ленинградского института имени Репина, под руководством Игоря Фомина. Потом подключились грузинские коллеги. Строили ленинградцы (спасибо Алексею Косыгину, который подсуетился), отделывали — грузины. Интернациональная бригада, мать её.
Один из строителей, Наазбей Кайтан, получил три рационализаторских удостоверения и кучу наград. Потому что пришлось изобретать технологии на ходу. Типа: как залить бетон в море, чтобы он не расплылся, был твердый, как сопли на морозе? Герой. Ему памятник надо, а не просто удостоверение.
К началу 1980-х из воды вырос «двухпалубный теплоход из железобетона». Выглядело, наверное, фантастически. Как НЛО, только советское. А потом — подстава. Планировалось расширить причалы, чтобы порт принимал два круизных лайнера и два судна поменьше. Но сначала кризис, потом развал СССР, а затем грузино-абхазская война 1992–1993 годов. Стройка заморозилась. Верхние этажи опустели. Здание осталось недостроенным.
Важный момент (внимание, любители страшилок): его не разрушила война. Ни один снаряд, ни одна бомба. Оно просто осталось таким, каким его видели строители в последний рабочий день. Выбили только стёкла, ну и мелочь растащили. Но бетонный скелет стоит.
Парадокс: здание — руина, но оно работает.
В левой части — ресторан. Говорят, кормят неплохо. Вид на море — первый ряд. В правой — действующий порт. Принимает грузовые суда до 5 тысяч тонн и пассажирские до 20 тысяч. Девять причалов.
В 2019 году после чистки дна в порт зашёл российский круизный лайнер «Князь Владимир». Впервые за 26 лет! Представляете? Как будто в заброшенную квартиру зашёл курьер с пиццей: «Вы заказывали?». А на 2025 год обещают запустить регулярное морское сообщение между Сочи и Сухумом.
В жизни каждого человека (и каждого здания) бывает момент, когда ты задумал невероятное, начал строить, а потом — бац — кризис, война, развал. И ты остаёшься недостроенным. Но это не приговор. Можно стать памятником, можно стать рестораном, можно просто стоять и ждать. Дождаться круизного лайнера через 26 лет. Дождаться регулярного рейса. Главное — чтобы сваи были крепкими.
Микроавтобус остановился у отеля. Ночь. Звёзды. Тишина.
#Абхазия #сухум #колоннада #абхазия #отпуск #отдых #путешествие #черноеморе #набережнаясухум