Из письма Федора Карловича Затлера к князю М. Д. Горчакову (28-го июня 1856 г.)
Ваше сиятельство, милостивый государь князь Михаил Дмитриевич! В 1853 году, когда вашему сиятельству угодно было избрать меня генерал-интендантом войск, назначенных для занятия Придунайских княжеств, вы изволили выразиться, что "я увеличу на этом месте мою репутацию".
В то время я имел убеждение, что для того, чтоб быть хорошим генерал-интендантом, достаточно исполнить 3 условия:
- чтоб армия была везде обеспечена;
- чтоб при распоряжениях были соблюдены существующие законы,
- чтоб распоряжения были утверждены главнокомандующими.
Выехав из Варшавы без канцелярии, с одним только молодым чиновником, я не страшился предстоящих мне трудов, забот и душевных тревог. В течение всей войны (здесь Крымская 1853-1856), невзирая на неслыханные трудности, на внезапную перемену театра войны, на тысячеверстное расстояние, борьбу в течение прошедшей зимы и весны с самой природой, - армия наша, смею сказать, в первый раз продовольствовалась так правильно.
Ни один солдат, ни одна лошадь не терпели недостатка в продовольствии, тогда как не было еще примера, чтоб такая многочисленная армия так долго была сосредоточена в одном месте, будучи отделена на несколько сот верст безводными степями от хлебородных губерний.
Несколько раз, в течение 3-х минувших лет, в сомнении, буду ли я в силах нести лежащее на мне тяжкое бремя и оправдать вашу доверенность, я просил ваше сиятельство, словесно и письменно, уволить мена от этой обязанности.
Мало того, как будто предчувствуя несчастный конец этой войны лично для меня, я просил ваше сиятельство "послать меня в огонь против неприятеля", но вам не благоугодно было изъявить согласие на мои просьбы, и я безропотно покорился своей судьбе.
Наконец, при отъезде вашем из армии, я лично доложил вам, что здоровье мое не позволяет мне оставаться долее генерал-интендантом, но, невзирая на то, не покину армии, и буду распоряжаться в самое страшное время - в течение зимы и весны, до наступления сухих дорог, зелени и подножного корма, т. е. когда условия, от коих зависит исправность продовольствий, сделаются более легкими.
Напрасно объяснять вашему сиятельству, сколько в это время я имел трудов, с каким душевным беспокойством я следил за "показаниями барометра", как я ожидал каждый транспорт с припасами, потому что от "неприбытия чего-нибудь", в свое время, зависела судьба армии.
Ваше сиятельство не однажды сами испытывали такое же беспокойство.
Когда все покоилось от дневных трудов, может быть, я один, в целой армии, проводил ночи без сна, будучи преследуем заботой о благосостоянии войск и о будущей судьбе ее и моей. Понятно, сколько я страшился подвергнуть армию лишениям и передать России имя мое, покрытое вечным бесславием.
Но счастье мне благоприятствовало. Я преодолел все трудности, борьбу с людьми, борьбу с природой; армия сохранена, Крым удержан, и мир обрадовал Россию. Между тем, на меня, избегнувшего одного бесславия, бросили другое. 3 условия, о коих я говорил выше, мною выполнены, и, несмотря на то, я подвергаюсь преследованиям.
Нелепые толки "о похищенных миллионах", извлечены, конечно, из самых "нечистых источников". Несколько истин, относительно способов продовольствия армии, высказанные мной, быть может, слишком откровенно, оскорбившие самолюбие многих, были, без сомнения, причиной, что по высочайшему повелению "назначена следственная комиссия для проверки действий интендантства", по случаю допущенных беспорядков по продовольственной части, - мне, впрочем, неизвестных.
Так обнародовано и в указе правительствующего сената. Таким образом, по-видимому, всем известны беспорядки, мной допущенные, только я один еще не знаю, в чем они заключаются; так, по предсказанию вашего сиятельства, я "увеличил свою репутацию".
Я подал на высочайшее имя "просьбу об увольнении меня в отпуск", и напрасно жду его несколько месяцев. Еще в апреле, из Петербурга пришел ответ, что "отпуск мне разрешен", не с тем, чтоб "я сдал должность на законном основании тому, кто вместо меня будет назначен", а между тем никого не назначили.
Так я задерживаюсь до сих пор, как будто прикосновенный к мнимым злоупотреблениям.
Пока война продолжалась, меня считали необходимым для армии, но едва "высохло перо, подписавшее мир", - на меня смотрят как на государственного преступника!
Когда, в 1854 году, в Крыму все боялись за продовольствие армии, тогда я больной скакал туда из Кишинева, по воле вашего сиятельства, чтоб "указать что делать". А теперь - теперь я уже не нужен! Сколько мне известно, меня винили в том, будто "я допустил недостаток в продовольствии".
Это обвинение несправедливо: наличного хлеба было достаточно, но гражданское начальство не наряжало подвод, да и грязи были так велики, что нужно было щадить перевозочные средства, и потому я прибегнул к заменам, не уменьшив, однако же, солдатской пайки, и, таким образом, обошелся наличными припасами, на полуострове бывшими, до сухих дорог.
Я дал по этому обстоятельству объяснение князю Васильчикову (Виктор Илларионович), основанное на фактах. Все мои распоряжения утверждены главнокомандующим и, следственно, за них, по смыслу параграфов 11-го и 28-го устава "об управлении армиями", я отвечать не могу.
В самом деле, к чему генерал-интенданту служит утверждение главнокомандующего, если оно бессильно его защитить. Судить меня - значит осуждать распоряжения главнокомандующего.
Сам я ничего не покупал, и никому из подчиненных цен не утверждал. Заготовления делались большей частью по неуспеху торгов, на законном основании, через комиссионеров, с губернаторского утверждения цен.
К коммерческому способу, по чрезвычайному колебанию цен, прибегать не было возможности, а других законных способов не существует по нашим государственным постановлениям, от которых я не ног отступать.
Закон говорит, что "если заготовитель представит губернатору на утверждение преувеличенные цены, то губернатор должен указывать лиц, у коих можно купить припасы дешевле".
Закон мудрый, ибо у губернатора, как хозяина губернии, сосредоточиваются все сведения о посевах, урожаях, обилии припасов, о справочных ценах, - их он утверждает.
Мог ли я, прикованный, так сказать, к главной квартире, где должен был ежеминутно ожидать движения войск и быть готовым продовольствовать войска, куда бы они ни обратились, - мог ли я видеть все, что делалось в 8 губерниях? Если б припасы действительно были заготовлены дорого, то и тогда виноват не я, а губернаторы, утвердившие цены.
Им предоставлено законом утверждать цены; они их утверждали без моего участия, а меня винят за дороговизну! Кому неизвестно, что если бы я заготовил припасы действительно дешево, но не соблюл при том "законных форм", то не имел бы никакого оправдания. Тогда указывали бы мне на те же законы, которых теперь никто как будто не знает.
Наконец, всякий чиновник, равно как командир полка или части, у которого находятся на руках деньги или припасы, отвечает сам по закону за сохранение их и правильный расход.
Несправедливо, кажется, подвергать меня ответственности за вину, которая, если и существует, то допущена не мною, а другими. Неестественно мне одному отвечать за всех. После того, как поступлено со мною, я сомневаюсь, чтоб нашлось лицо, которое согласилось бы принять на себя обязанность, в которой ни законы, ни подпись главнокомандующего его не защищают.
Если есть зло, то источник его надобно искать не в интендантстве.
В собственном сознании правоты моих действий, я до сего времени не решался напоминать вашему сиятельству о себе. Но, по запросам мне делаемым, надобно заключить, что действия следственной комиссии, по многосложным обязанностям, на нее возложенным, кончатся, вероятно, нескоро, и могут продолжаться годы; несправедливо удерживать меня, невзирая на болезнь, только за то, что "нужно проверить действие какого-нибудь чиновника".
По закону, я могу отвечать только за свои распоряжения, и достаточно, если они были предварительно рассматриваемы, одобрены и утверждены главнокомандующим.
К вашему сиятельству, как свидетелю моей службы и справедливому судье моих дел, обращаюсь с покорнейшей просьбой: доложите мое дело и испросите соизволение на увольнение меня от должности и в заграничный отпуск для излечения болезни, согласно с просьбой моей, поданной на высочайшее его императорского величества имя (Александр II).
