***
В детстве каждое лето меня отправляли "на оздоровление" в деревню к бабушке и дедушке — родителям отца. Было там для меня раздолье, конечно. Меня быстро приняли в местную пацанью ватагу, и мы днями напролёт носились по деревне и её окрестностям, воюя с зарослями крапивы, объедаясь лесной ягодой и до посинения купаясь в речушке, на берегу которой та деревенька и стояла.
Пока был совсем мальцом, на то, что говорилось взрослыми вокруг, я особого внимания не обращал. А как стал старше, так и задумался. Особенно после одного раза, когда мы с моим дружком закадычным из-за какой-то мелочи подрались сильно, до разбитых носов. Нас быстро разняла его тётка, мы с ним тут же помирились, конечно. Только вот она сама стала бледная вся, меня, а не своего племяша, всё осматривала, спрашивала, не болит ли что, холодное к носу прикладывала. А потом попросила, чтоб я деду про драку не говорил. Я ничего не понял поначалу, а потом вспомнил, как меня пару раз "внуком колдуна" называли.
Конечно, я вечером у деда прямо так и спросил: "Деда, а ты правда колдун?" Дед с бабулей тогда переглянулись, да как стали смеяться, я аж обиделся. Думал, надо мной потешаются. А когда они успокоились, дедушка мне одну историю и рассказал.
Случилось это с ним в те времена, когда трава была зеленее, а соседская зависть — острее любого ножа.
Недалеко от деревеньки нашей есть озеро, которое местные прозвали Глухим. Нам, ребятне, туда ходить было запрещено, да и не больно хотелось. Вода в нём тёмная, торфяная, а на середине, как говорят, и дна-то нет.
Зато рыба всегда там водилась знатная. И главным соперником деда по этой самой рыбалке был его сосед через плетень — Игнат. Мужик вредный, себе на уме. У кого улов больше, у кого огурцы крупнее, у кого петух голосистее — всё у них было поводом для тихой войны.
И вот как-то осенним утром, когда туман над Глухим озером лежал плотный, как кисель, пошёл дед на своей старой лодке удачу пытать. Тогда утлые судёнышки вдоль всего берега стояли — каждый деревенский мужик своё корыто там держал.
А цель в тот раз у деда была одна — утереть нос Игнату, который накануне хвастался лещом на полпуда. Закинул дед удочку и задремал. И вдруг как дёрнет! Леска натянулась струной, удилище согнулось в дугу. Дед аж проснулся, вцепился в него, чувствует — там не рыба, а сам водяной на крючок попался.
Тянул он её битый час, все руки ободрал, семь потов с него сошло. Но вытянул! Глянул и ахнул: на дне лодки лежала щука-царица. Длиной с полено, в обхвате как пол-свиньи, а чешуя на ней не серебром, а чистым золотом на утреннем солнце отливает. Такой и в сказках не видывали!
Запихнул дед её в мешок, взвалил на плечо и потопал домой через лесок, что озеро от деревни отделял. Идёт, а сам уже представляет лицо Игната. У того от зависти, поди, кепка на макушку съедет. И тут, в лесной тишине, слышит он будто шепот прямо у себя за ухом: «Отпусти-и-и, до-обрый челове-е-ек…»
Дед встал, огляделся — ни души. Птицы, и те молчат. «Причудилось», — думает. Пошёл дальше. А голос снова, да настырнее: «Отпусти, говорю! Желание исполню!» Дед аж споткнулся. Голос точно из мешка идёт... Он его на землю сбросил, присматривается-прислушивается. Тут его и осенило — щука! Говорящая!
Дед Степан был мужик практичный, сказками не кормленый, но тут даже у него в душе что-то дрогнуло. Он присел на пенёк, почесал затылок и недоверчиво спросил у мешка:
— Это что ж, любое желание?
— Любое, — просипел приглушённый голос.
Ну, тут дедову практичность как ветром сдуло. Вместо дворцов каменных и злата-серебра, в голове у него сразу нарисовался сосед Игнат.
— Слышь, золотая, — заговорщицки зашептал дед, наклонившись к мешку, — а можешь сделать так, чтоб у Игната его хвалёный петух, горлопан рыжий, кукарекать разучился? А то в четыре утра орёт, спасу нет.
Щука в мешке молчала.
— Ладно, — не унимался дед, входя в азарт, — это мелочи. А вот чтоб его куры… чтоб они неслись, но не простыми яйцами, а, скажем… пустыми! Чтоб одна скорлупа! А? Слабо?
Так он и шёл остаток пути, оживлённо торгуясь со своей добычей. То просил, чтоб у Игната самогон в брагу превращался, то чтоб колорадский жук только его картошку жрал. Щука в мешке таинственно помалкивала, а дед принимал это за знак согласия.
Вваливается он в свой двор, красный, возбуждённый, и орёт с порога:
— Мать! Беги сюда скорее! Я не щуку — я фортуну поймал! Говорящую!
В этот самый момент из-за плетня показалась физиономия Игната — он как раз подвязывал помидоры. Дед его в пылу азарта не заметил. Он потряс мешком перед носом у выбежавшей бабки и громко, на весь двор, произнёс, обращаясь к щуке:
— Ну что, договорились, чешуйчатая? С завтрашнего дня у Игната ни одного яйца целого не будет! Поняла меня?
Игнат, услышав это, замер. В его глазах картина сложилась страшная: обезумевший от зависти сосед Степан стоит посреди двора, трясёт мешком и в открытую наводит порчу на его кур! Сосед побледнел как сметана, тихонько сплюнул через плечо и, пятясь, скрылся за своей калиткой.
А дед в тот вечер был героем. Щуку, конечно, пожарили — она оказалась просто рыбой, хоть и гигантской. Бабка только у виска покрутила, услышав про её «разговорчивость».
— Это у тебя, старый, сапоги скрипят, когда идёшь, — вынесла она вердикт. — Один скрипит «от-пус-ти», другой «че-ло-век». А может, ветер нашептал. А остальное сам нафантазировал с голодухи.
Желания щука не исполнила, конечно. Однако самое интересное началось на следующий день. Утром к дедовой калитке пришла делегация: бледный Игнат, участковый и деревенский фельдшер с чемоданчиком. Оказалось, сосед накатал заявление, что Степан занимается чёрной магией и колдовством, насылая мор на домашнюю живность.
В общем, разбирались долго. Деду пришлось краснеть и отнекиваться, но слух по деревне уже пошёл. С той поры за ним прочно закрепилась репутация чудака и немножко колдуна. Игнат его обходил десятой дорогой, а по всему курятнику для верности развесил пучки трав от сглаза. А дед, рассказывая мне эту историю, хитро улыбался: «Щука-то желание всё-таки исполнила. Я просил, чтоб Игнат мне не досаждал. Так он с той поры меня боится больше, чем грома небесного!»
***
Занятных историй, о которых так и говорят — и смех, и грех — происходило с дедом множество. Про один случай он говорил, что тот не только укрепил его авторитет в деревне, но и наглядно доказал: народные приметы — сила, даже если применяешь их не по адресу.
Дело было в конце августа, когда ночи уже холодные, а дни ещё балуют теплом. Огород в тот год у деда и бабули был не огород, а выставка достижений сельского хозяйства. А главной его гордостью были огурцы. Крепкие, пупырчатые, хрусткие — не огурцы, а мечта любой хозяйки. И вот стал дед замечать, что кто-то по ночам эту мечту подворовывает. Не то чтобы много, но обидно до скрежета зубовного.
Как-то вечером, уже в густых сумерках, сидел дед на крыльце, курил свою ядрёную самокрутку и слушал тишину. И вдруг слышит — в дальнем конце огорода, где огуречные плети гуще всего, подозрительный хруст. А потом ещё раз: «Хрум... хрум...».
«Ага, попался, ворюга!» — подумал дед. Сердце заколотилось от праведного гнева. Он тихонько сполз с крыльца, прошмыгнул в сени и нащупал в углу верные свои вилы — не для драки, а для острастки. И пошёл, крадучись, вдоль забора, как заправский пограничник.
Подойдя ближе, он замер за яблоней и стал вглядываться. В полумраке, среди огуречной ботвы, стояла фигура. Да какая! Высоченная, вся косматая, плечистая, и покачивается из стороны в сторону, будто дерево на ветру. И бормочет что-то себе под нос, не по-нашему, глухо так. У деда аж мурашки по спине пробежали. На человека не похоже. На медведя — тоже. «Леший!» — пронзила его догадка. Из соседнего леса, видать, забрёл, окаянный, на его огурчики польстился.
Страшно, конечно, но отступать дед не привык. И тут же в голове всплыла бабкина наука: «Коли встретишь нечистую силу, одёжу на себе выверни наизнанку, она тебя и не увидит, а сама перепугается!» Недолго думая, дед стянул с себя телогрейку, одним махом вывернул её подкладкой наружу, напялил обратно и, перекрестившись, покрепче сжал в руках вилы. Теперь он был, по всем канонам, неуязвим.
Собрав весь свой боевой дух в кулак, дед Степан выскочил из-за яблони и, потрясая вилами, с диким рёвом бросился на незваного гостя:
— А ну пошёл вон, лесовик лохматый! Не для тебя огурчики растил! Кыш с огорода, нечисть!
Фигура от неожиданности вздрогнула, издала какой-то тоненький, совсем не лешачий писк и мешком рухнула прямо в огуречные грядки. Дед подбежал, готовый дать отпор, и ткнул поверженное чудище черенком вил.
— Не прикидывайся! Знаю я вас, лесных!
И тут «леший» поднял голову. Луна, вынырнувшая из-за туч, осветила бледное, перекошенное от ужаса лицо… председателя колхоза, Павла Петровича! А «косматость» ему придавала папаха, съехавшая на самые глаза — председатель с нею не расставался ни зимой, ни летом.
Как оказалось, председатель возвращался с «важного совещания» из соседнего села, где славно «обсуждали план по надоям». Будучи хорошо навеселе, он решил срезать путь через огороды. Заблудился в трёх соснах, точнее, в дедовых грядках, остановился перевести дух, да и задумался о судьбах колхоза, покачиваясь и бормоча что-то про «план-процент-показатели».
Что было дальше, история умалчивает. Но с той ночи председатель Павел Петрович стал обходить дедов дом за версту, даже если нужно было сделать знатный крюк. По деревне поползли слухи, один другого краше. Кто-то говорил, что Степан поймал председателя на воровстве, но большинство шепталось, что дед, видать, и впрямь с нечистой силой знается, раз на него начальство даже смотреть боится.
Дед только усмехался в усы, а огурцы его с тех пор никто и пальцем не трогал. «Главное, Вовка, правильный подход и знание старых примет, — подмигнул он мне, закончив рассказ. — Работает безотказно!»
***
Кстати, я тоже был героем одной из его поучительных истории — про банного духа и современное поколение. Я-то сам тех событий не помнил, было мне тогда всего пять годков. Так что достоверность тех событий может подтвердить только сам дед Степан, ну и, косвенно, бабуля.
Так вот, сбылась дедова мечта — отстроил он себе баню не баню, а целый терем. Сруб из ладной сосны, полОк из липы, печка-каменка — зверь, а не печка. Всё сам, своими руками. И вот настал день первого пара. А это, как говаривала ещё его бабка, дело ответственное. С хозяином бани, банником, надо с первого раза подружиться. Не понравишься ему — будет пакостить: то пар сделает жгучим, то воду в кипяток превратит, а то и вовсе из бани не выпустит.
По всем правилам подготовился дед. Припас новый берёзовый веник, душистый, листочек в листочек. Оставил на полочке для банника угощение — краюху чёрного хлеба, густо посыпанную солью. Зашёл в парилку, плеснул на каменку ковшик кваса. «С новосельем, хозяин! — пробасил он в горячий, духмяный воздух. — Принимай гостя!»
Разделся, сел на полок, приготовился душеньку отвести. И только он расслабился, как вдруг — шлёп! — новенький веник, лежавший на верхней полке, сам собой соскользнул и упал на пол. Дед крякнул. «Непорядок. Видать, криво положил». Поднял, обдал кипятком и положил на место.
Только уселся опять, как шайка с ледяной водой, стоявшая в углу, взяла да и опрокинулась, окатив ему ноги. Дед аж подскочил. «Вот те на!» — пробормотал он. — «Видать, озорник мне достался, а не банник». И тут из-за печки послышалось тихое, еле уловимое хихиканье.
Тут уж дед понял: хозяин бани его проверяет, характер свой показывает. Ну, с нечистью спорить — себе дороже. Решил он его задобрить.
— Ладно-ладно, хозяюшка, не серчай, — миролюбиво сказал дед в сторону печки. — Вижу, шутить любишь. Вот тебе ещё кваску, уважь старика!
И плеснул на камни ещё ковшик. Пар повалил густой, вкусный. Дед взял веник, собрался уже было попариться, но тут дверь в парилку — хлоп! Дед к ней, а ту с другой стороны как будто что-то подпёрло. Дёрнул раз, дёрнул два — не открывается!
Вот тут деду стало не до шуток. Жар в парилке поддаёт, дышать уже тяжело, а он заперт.
— Эй, хозяин! — закричал он, колотя в дверь кулаком. — Это уже не смешно! Открывай давай! Сварюсь же тут к лешему!
В ответ — тишина, только печка гудит. Нервы у деда начали сдавать. Распаренный, красный как рак, он метался по парилке, ругаясь на чём свет стоит с невидимым духом. Отчаявшись, он со всей силы навалился на дверь плечом.
Дверь с треском поддалась и распахнулась. А на пороге предбанника, с виноватым видом, стоял я, с дедовой удочкой в руках. А рядом здоровенное полено валялось. Дед потом недоумевал — как мелкий дотащил-то?
Оказалось, никакого банника и в помине не было. Это я, увидев, что дед пошёл в баню, решил с ним поиграть. Забрался на сложенные под стеночкой дрова к маленькому окошку под потолком, и удочкой с крючком стащил веник. Потом, так же и шайку с водой умудрился зацепить и опрокинуть. Ну и хихикал, само собой, в процессе. Ну а дверь подпёр поленом, чтобы «дедушка не убежал и доиграл в прятки».
Что было дальше, дед рассказывал со смехом. Он, красный и злой, и голый, кстати, с веником наперевес гонялся за «банником» вокруг бани, а бабка бегала вслед за ними обоими, пытаясь отобрать у деда веник и приговаривая: «Степан, ирод, дитё не пугай!»
С тех пор «банник» в бане у деда больше не объявлялся, и там всегда был идеальный порядок.