Я всё-таки открыл её.
Не сразу. Прошло ещё три недели после того, как я написал про это. А потом однажды утром в воскресенье, в декабре, встал раньше всех. Катя спала. Марина спала. За окном было темно и тихо, только снег шёл – первый в этом году, я видел его в свете фонаря.
Достал тетрадь. Открыл.
И прочитал.
Там было написано немного. Пять строк. Тем же почерком, только чуть торопливее – как будто дед писал быстро, пока не передумал.
«Алёша. Если читаешь это – значит, я всё правильно понял. Не бойся. Я не знаю, что будет с тобой дальше. Знаю только одно: в этом году ты потеряешь кого-то. Но это не конец. Это – передача. Так же, как ты нашёл меня».
Я перечитал три раза.
Потом закрыл тетрадь. Поставил на стол.
За окном шёл снег.
«В этом году ты потеряешь кого-то».
Декабрь. Год почти кончился. Я живой, Марина живая, Катя живая. Мама живая – я звонил ей на прошлой неделе, она жаловалась на давление, но это у неё давно. Друзья все живы, насколько я знаю. Кого я потерял в этом году?
Никого.
Значит, дед ошибся?
Или год ещё не кончился?
Было двадцать второе декабря.
Маме я позвонил в тот же день. Просто так, без повода – она удивилась. Мы поговорили про давление, про соседку, про то, что я обещал приехать на Новый год и надо не забыть купить мандарины. Она смеялась. Голос хороший.
Потом я позвонил другу Серёге – мы давно не говорили, всё некогда. Он тоже удивился. Поговорили про работу, про детей. Живой, бодрый.
Я не стал объяснять, почему звоню. Просто позвонил.
Потом сидел на кухне и думал: что значит «потеряешь»? Смерть – это одно. Но можно потерять по-другому. Расстаться. Разойтись. Потерять связь. Я думал про людей, которые ушли из моей жизни в этом году – не умерли, просто ушли. Таких было двое: один коллега, с которым мы разругались весной из-за рабочего проекта, и одна давняя знакомая, с которой перестали писать ещё в феврале, просто так, постепенно.
Это потеря?
Наверное.
Но дед написал «передача». «Это – передача. Так же, как ты нашёл меня».
Я не понимал, что это значит.
Двадцать девятого декабря позвонила мама.
Я увидел её номер на экране и – не знаю почему – сердце упало. Просто упало, без причины. Она звонила сама редко, обычно я.
– Алёш, – сказала она. И голос был другой.
– Мам, что случилось?
– Я нашла у себя на антресолях. – Она помолчала. – Там письма. Папины письма. Он писал мне с дороги, я их все сохранила. Я не открывала эту коробку лет сорок. Разбирала перед Новым годом, и вот.
Я не сразу понял, что она говорит про деда.
– Там есть одно, – продолжала мама. – Последнее, которое он отправил. За неделю до... ну, ты понимаешь. Я его никогда не читала. Он пришёл уже после. Я положила и не смогла.
Сорок лет письмо пролежало нераспечатанным.
– Ты хочешь, чтобы я приехал? – спросил я.
– Нет. Я хочу, чтобы ты был рядом, когда я его открою. По телефону. Просто будь рядом.
Мы открыли его вместе. Она читала вслух, иногда останавливалась.
Обычное письмо. Именно это было самым странным – обычное. Дед писал про дорогу, сколько километров до Новосибирска осталось, что в кабине холодно, что ел в придорожной столовой и там были хорошие пельмени. Что скучает. Что привезёт ей шаль – видел на рынке, красивая, бордовая, она любит бордовый.
Мама читала, и голос у неё всё время срывался – не на горьком, а на простом. На пельменях. На шали. Я слушал и думал: вот каким он был. Вот как писал. Из этих же рук – письмо с пельменями и три тетради с записями про борщ и тишину.
А потом она замолчала.
– Мам?
– Тут ещё. Он приписал после подписи.
Она прочитала медленно, по слогам почти:
«Валюш, береги Алёшку. Он найдёт то, что надо».
Мама заплакала. Не сразу – сначала долгая тишина в трубке, а потом.
Я не заплакал. Я просто сидел и держал трубку и смотрел в окно, где шёл снег.
«Он найдёт то, что надо».
Я думал об этом весь вечер тридцать первого. Пока мы накрывали стол, пока приехала мама – она всё-таки приехала, Марина забрала её на машине, – пока Катя вешала мишуру и спорила с Мариной про салаты.
Дед написал два текста. В дневнике – что я найду тетрадь в четверг в октябре в пятнадцать семнадцать и что в этом году потеряю кого-то, но это передача. В письме – что я найду то, что надо.
Что я нашёл?
Тетрадь. Слова деда. Человека, которого не помнил.
«Потеряешь кого-то. Это – передача».
Я смотрел на маму. Она сидела за столом, немного осунувшаяся, но живая. Смеялась над чем-то, что говорила Катя. Живая.
А потом я понял.
Не она.
Я потерял в этом году его. Деда. Снова, по-другому – я сорок лет жил с образом «мужик в телогрейке на фотографии», без голоса, без мыслей, без ничего. И в этом году этот образ умер. Вместо него появился человек – с почерком, с наклоном влево, с записями про борщ и тишину, с тем, как он сидел один после звонка о рождении внука и курил и думал о чём-то, чему не знал названия.
Я потерял деда-фотографию. Нашёл деда-человека.
«Это – передача. Так же, как ты нашёл меня».
В полночь, когда уже чокнулись и Катя убежала к себе смотреть что-то в телефоне, а Марина с мамой мыли посуду и разговаривали про что-то своё, я вышел на балкон.
Снег шёл. Тот же, что в декабре, – тихий, крупный.
Я думал про то, что дед дожил до сорока двух и не дальше. Что я тоже сорок два – и стою на балконе, живой, и снег идёт, и в комнате смеются мама с Мариной. Что дед никогда не видел этого – не стоял на балконе в сорок три, в пятьдесят, в шестьдесят. Не видел, как мама стареет. Не видел меня вообще – только написал про меня в тетради и в письме, два раза, и умер через три дня после первого раза.
Я думал: он знал, что не увидит. Вот в чём дело. Не «предчувствовал» в мистическом смысле – просто знал. Сорок два года, сердце, гараж, зима. Наверное, что-то болело. Наверное, он понимал, что времени мало. И написал – в тетради и в письме – то, что хотел передать. Не через похороны, не через надгробие, не через чужие слова. Напрямую. Через страницу.
«Он найдёт то, что надо».
Может, он даже не знал, что именно я найду. Написал просто – веря. Что если написать, то дойдёт.
Дошло.
Я думал ещё про одно. Про Катю. Ей шестнадцать. Она не знает деда вообще – даже фотографии на комоде у неё нет, потому что мы живём в другом городе, далеко от тех комодов. Она знает только, что был какой-то прадед, дальнобойщик, умер давно.
Но теперь у меня есть три тетради.
Я мог бы дать ей почитать. Когда-нибудь. Не сейчас – сейчас она ещё не поймёт, в шестнадцать не понимаешь про это ничего. Но через двадцать лет, через двадцать пять. Когда у неё будет своя жизнь и своё время, и ей захочется знать, откуда она.
«Это – передача».
Может, вот что он имел в виду. Не мне к нему. От него – через меня – дальше.
Я постоял ещё немного. Потом вернулся в комнату.
Тетрадь лежала на полке в кабинете. Я туда не заходил. Знал, что она там. Этого было достаточно.
В январе я купил новую тетрадь. Коричневую, клеёнчатую – специально искал такую. Написал на первой странице имя. Пишу уже три месяца – про работу, про Катю, про снег за окном. Однажды напишу что-нибудь для неё. Когда найду слова.
Счастливого нового года, дед.