О том, как иллюзия безопасности чуть не превратила отдых на курорте в криминальную хронику
Глава 1. Из грязи в князи: портал в рай
Выход из терминала аэропорта Антальи стал для меня не просто пересечением границы, а порталом в параллельную реальность. Всего несколько часов назад я месила сапогами липкую кашу екатеринбургского апреля. Уральская весна — зрелище не для слабонервных: талый, серый от копоти снег, позорно обнажившийся мусор, «сюрпризы» от соседских собак и ямы на дорогах, такие глубокие, будто город только что пережил артобстрел. Весна у нас это сырость, пронизывающий до костей,ветер и грязь.
И вдруг — удар. Теплый, мягкий воздух обнял меня за плечи, как старый друг. Солнце заливало мир таким яростным светом, что глазам было больно. Краски вокруг казались выкрученными на максимум: если небо — то ослепительно синее, если пальма — то изумрудная. После серо-черного Урала это был чистый, незамутненный рай.
В этот момент фраза «из грязи в князи» обрела для меня буквальный смысл. Я не стала принцессой в короне, нет. Я просто шагнула из физической грязи, из этой серой жижи под ногами — в абсолютную чистоту и свет. Я чувствовала себя так, словно с меня сняли старую, тяжелую кожу.
Я нашла свой автобус по яркой табличке «Lazuli Travel». Улыбчивый турок-водитель кивнул мне, как родной. Туристов было немного — я даже не запомнила их лиц, только свое ощущение оглушенности переменой судьбы.
Меня довезли до места самую последнюю. Мой отель был небольшим и частным, вдали от шумных муравейников. Хозяин выскочил к воротам встречать меня так стремительно, будто дежурил там с рассвета. Он явно ожидал увидеть леди с горой чемоданов, но я вышла налегке: пакет и сумка. Одиннадцать дней в раю не требуют большого багажа.
Он встретил меня так, будто я была его любимой племянницей.
— Как вас зовут? — спросил он, лучась гостеприимством.
— Юля, — ответила я.
— Юйлья! О, Юйлья! — он произнес мое имя мягко, нараспев, и начал уверять, как же сильно меня здесь ждали.
Номер на четвертом этаже оказался именно тем, что нужно. Главное — постель. Знаменитое турецкое качество: ткань плотная, тяжелая и в то же время нежная, словно немного велюровая на ощупь. Я вышла на балкон, села в плетеное кресло и закрыла глаза. Впервые за год в голове была тишина. Никаких «почему он не позвонил?». Только шелест пальм и море, которое заполняло собой всё пространство.
Я закрыла глаза и впервые за год услышала тишину в собственной голове. Никаких «почему?», никаких «как он мог?». Только шелест пальм и соленый ветер. Я смаковала это одиночество, как дорогое вино, понимая: мой отпуск в раю только начинается.
Глава 2. Турецкий гамбит: Уроки русского и соленый ветер
Конец апреля в Турции — это еще не то изнуряющее пекло, когда хочется продать душу за кондиционер, а нежная, многообещающая весна. Море, пальмы и запах свежесваренного кофе — всё вокруг работает на одну-единственную цель: вытащить меня, наконец, из липкого кокона ревности, в котором я задыхалась последние месяцы.
Я наслаждаюсь своей новой автономностью, как коллекционным вином. Хотя какое там «одиночество»? Вокруг толпы людей, которые делают мою жизнь приятной, сами того не подозревая. Утром я дефилирую к небольшому бассейну. Его вода, ослепительно голубая, нагло соревнуется в яркости с небом. Я надеваю свое любимое бирюзовое платье — короткое, невесомое, из разряда «одно неловкое движение — и скандал», — и чувствую себя на этом празднике жизни если не королевой, то точно главной приглашенной звездой.
Особый колорит моему быту придают турецкие женщины из персонала. Мы — как иллюстрации к учебнику по антропологии. Я — высокая, вызывающе блондинистая северянка в летящих нарядах, и они — миниатюрные, крепко сбитые, с кожей цвета крепкой заварки. Они хлопочут вокруг, улыбаются и что-то щебечут на своем языке. Несмотря на мой нулевой турецкий и их полное непонимание уральского разговора, я чувствую от них поддержку, что невольно расслабляюсь. В их глазах доброжелательность, искреннее любопытство: «Надо же, какая большая и светлая птица к нам залетела».
Дни катятся своим чередом, и я всё глубже ныряю в этот благодатный покой. Море становится моим главным психотерапевтом (причем бесплатным). Одно из таких утр на берегу я точно не забуду.
Я плетусь по кромке прибоя, пытаясь изобразить вдумчивую прогулку, когда вижу его. На пустынном пляже, почти по колено в пене, стоит пожилой мужчина. Подтянутый, седой, в черных шортах — он выглядит так спокойно, будто у него в кармане ключи от этого самого горизонта. Он сосредоточенно возится со снастями, и в его фигуре столько достоинства, сколько не найдешь на приеме в посольстве.
Мне до боли хочется запечатлеть этот символ абсолютного пофигизма и мира. Подхожу ближе, вцепившись в фотоаппарат.
— Простите, можно вас сфотографировать? — спрашиваю я, прикидывая в уме, как изобразить «фотоаппарат» на языке жестов.
Рыбак оборачивается, и его лицо расчерчивают добрые морщины-лучики.
— Конечно. Фотографируй, если старик еще не окончательно испортит тебе кадр, — отвечает он на таком безупречном русском, что я едва не роняю камеру в песок.
Выясняется, что мой случайный герой — школьный учитель, много лет преподающий русский язык здесь, в Турции. И наш разговор оказывается не просто вежливым трепом, а тем самым «волшебным пенделем», который мне был так нужен.
— Знаешь, Юля, — произносит он, не отрывая взгляда от волны, — море никогда не злится. Оно просто бывает разным. Как и человек. Главное — не давать шторму внутри разрушить твой собственный берег.
Он с искренним интересом допрашивает меня о России. Я живописую ему прелести уральской весны: талый серый снег, дворы-катакомбы и капель, которая звучит как пытка. Он понимающе кивает, а в глазах — светлая грусть. И вдруг прямо здесь, под палящим турецким солнцем, он начинает негромко цитировать Пушкина. «Буря мглою небо кроет» в декорациях средиземноморского курорта звучит как экзистенциальный сюрреализм.
— А что ты читаешь сейчас, Юля? — спрашивает он, скептически косясь на мою пляжную сумку. Я заминаюсь, судорожно вспоминая, не завалялся ли там какой-нибудь дешевый детектив, а он мягко добавляет:
— Ищи книги, которые дают опору, а не те, что бередят раны. Классика лечит — она вдалбливает нам, что всё проходит. И это твое «всё» — тоже пройдет.
Этот старый учитель становится для меня зеркалом. Глядя на него, я вдруг отчетливо понимаю: можно быть абсолютно счастливой и цельной личностью, просто стоя у воды с удочкой. Для этого не нужен Сашка или кто-то еще — нужен только внутренний порядок и любовь к миру.
Я делаю тот самый кадр. На нем он стоит спиной к миру, глядя в бесконечность. Этот снимок для меня важнее всех глянцевых открыток. Он — живое доказательство того, что в раю можно встретить не только солнце, но и родную душу, готовую вправить тебе мозги на твоем же языке.
Глава 3. «Московский дурень»
На пятый день мой внутренний дзен дает сбой, и я решаю, что пора сменить медитацию у бассейна на что-то социально-активное. Выбор падает на «Обзорную экскурсию». Обещают всё и сразу: древние камни, виды, от которых кружится голова, и обед, включенный в стоимость.
Нас затаскивают на самую макушку города — в Крепость Аланьи. Эти старинные стены видели еще сельджуков, но сегодня их главная задача — служить фоном для моих фото. Я стою в каменной арке, изображая задумчивость, а синий шарф так картинно развевается на ветру, что я сама себе кажусь героиней исторической драмы. С высоты в 250 метров море выглядит как бесконечная синяя лужа, в которой игрушечные кораблики катают таких же, как я, искателей приключений.
Именно здесь ко мне приклеивается ОН. Я его назвала «Московский дурень». Знаете этот тип? Человек, который считает, что если он приехал из Москвы, то солнце встает исключительно по его команде.
— Девушка, а вы почему такая неприступная? Давайте я вас на фоне этой бойницы щелкну, а то вид пропадает! — вещает он с интонацией хозяина жизни.
Выясняется, что мы из одного отеля. Мир тесен, а Аланья еще теснее.
Затем нас везут «охладиться» к реке Дим-Чай. Это место — настоящий турецкий аттракцион: ресторанчики стоят прямо в воде, и ты сидишь на плавучей платформе, поджав ноги, пока под тобой проносится ледяной горный поток. Нам подают форель. Рыба вкусная, чего не скажешь о компании. Мой новый знакомый разливается соловьем о своих бизнес-успехах, поглощая еду и местное вино в промышленных масштабах. Я вежливо киваю, мечтая, чтобы он подавился косточкой или хотя бы на минуту замолчал.
Вечер обещает быть томным, но не в том смысле.
Мы уже в отеле. Я предвкушаю тишину, в дверь моего четвертого этажа начинают ломиться.
— Юля-а-а! Открой! — доносится из коридора голос, изрядно подпорченный бесплатным алкоголем.
«Московский дурень» решил, что ночной штурм крепости (на этот раз моей двери) — лучший способ продолжить знакомство. Он бьет кулаками в косяк и умоляет впустить его, мне даже кажется, что плачет. Во всяком случае, гундосит точно. Мне не смешно. Мне по-настоящему страшно. Одно дело — иронизировать над ним в ресторане, и совсем другое — понимать, что между мной и пьяным неадекватом только кусок турецкого дерева.
— Юля, я без тебя не уйду! — завывает он в замочную скважину.
Я замираю внутри, сжимая в руке единственное оружие — тяжелую пепельницу. Вот ведь позор какой — устроил у моей двери филиал оперного театра. Дверь я, разумеется, не открываю. Через час завывания сменяются богатырским храпом прямо под порогом.
Утром я аккуратно перешагиваю через это «чудо природы», спящее в коридоре, и иду на завтрак с гордо поднятой головой. Мой лимит на общение с соотечественниками исчерпан.
На рынке в Аланье время — величина не физическая, а гастрономическая. Оно измеряется количеством выпитых стаканчиков-тюльпанов с чаем и числом съеденных долек лукума. Я, Юлька, лавировала между рядами с грацией человека, который твердо пообещал себе «ничего не покупать», но уже через пять минут почувствовал, как кошелек в сумке начинает подозрительно зудеть.
Турция — это страна, где хлопок, судя по всему, проходит через секретные лаборатории алхимиков. Я трогала футболки и впадала в когнитивный диссонанс: на бирке «cotton», а под пальцами — чистейший велюр. Плотный, нежный, какой-то неприлично «сытый» трикотаж. Это вам не наши родные футболки из супермаркета, которые после первой стирки превращаются в марлю и начинают тоскливо просвечивать ребра.
— Эй, мадам Юля! Смотри сюда, глазам больно будет от красоты! — перехватил мой взгляд усатый торговец, чья улыбка сияла ярче, чем все стразы на его витрине.
— Бери мужу! Чистый хлопок, мамой клянусь! Два года носить будет, потом еще в гараж на тряпки жалко будет отдать!
Я представила Сашку в этой «велюровой» броне. Солидно. Сашка в ней будет выглядеть как солидный турецкий бизнесмен, даже если просто пойдет выносить мусор. В общем, Сашка был одарен, а я, не выдержав натиска эстетики, отхватила себе покрывало. Огромное, на двухспальную кровать, цвета «уютный беж с разводами». Оно выглядело так, будто на сливки нечаянно пролили латте и решили, что это искусство. Тяжелое, надежное — под таким можно пережить даже ледниковый период или внезапный визит свекрови.
Воздух здесь можно было намазывать на хлеб. Пахло жареным кофе, какими-то специями, способными воскресить мертвого, и эфирными маслами. Я зависла у лавки с крошечными флаконами, вдыхая запахи, от которых в голове начинали играть саксофоны. А турецкие мужчины? Это же отдельный вид дзен-буддизма. Сидят на крошечных табуретках у своих дверей, потягивают чай и с таким философским восторгом наблюдают за суетой, будто смотрят финал чемпионата мира по жизни. Никакой суеты, никакой погони за KPI. Просто сидят и существуют. Завидно до колик.
Но апогей моего падения случился у прилавка со сладостями. Горы рахат-лукума, обсыпанного фисташковой крошкой и лепестками роз, выглядели как сокровища, ради которых стоит грабить караваны.
— Скажите, а вот этот красный — он из чего? Гранат? — спросила я, стараясь сохранить остатки самообладания.
Продавец, виртуозно орудуя ножом, отсек мне ломтик размером с хороший антрекот.
— О-о, Юля-ханум, слушай внимательно! Это гранат, внутри — орех-красавчик. Зубы скажут «спасибо», фигура скажет «прощай», зато душа запоет «Хабиби»! Попробуй!
— А зеленый? Это киви? — наивно уточнила я.
Торговец приложил руку к сердцу с таким видом, будто я заподозрила его в шпионаже.
— Зачем киви, дорогая? Это фисташка-масташка! Самый свежий, муха не сидел, солнце целовало. Бери этот сладость, Юля! Это как первый поцелуй на курорте: сладко, тает быстро, а вспоминаешь потом весь год в своем холодном России!
Я вышла с рынка, прижимая к себе «велюровый» подарок для Сашки и пакет с «фисташкой-масташкой». В чемодане явно намечался перевес, но в душе было абсолютное, бежево-кофейное спокойствие. Аланья — это не просто город, это когда ты Юлька, и тебе чертовски хорошо в этом шумном, пахучем и бесконечно добром хаосе.
Глава 4. Вязники на Средиземном море
Мой отпуск катился по рельсам ленивого гедонизма. Расписание было жестким: утром — сеанс медитации под шорох гальки, которая в прибое звучит как рассыпающиеся бабушкины бусы; днем — ленивый дрейф в бассейне или вылазка на рынок, где воздух пропитан запахом кожи и специй так густо, что его можно намазывать на хлеб вместо масла. Я заново осваивала великое искусство радоваться мелочам: идеально сваренному кофе, солнечному зайчику на стене номера и вежливому «Мерхаба» от хозяина отеля.
Но до конца этой нирваны оставалось три дня, и судьба, видимо, решила, что я слишком уж расслабила булки.
Это было самое обычное утро. Я возвращалась с пляжа, щурясь от наглого солнца, когда почувствовала спиной — за мной «пасут». Обернулась. Шел парень. Местный, судя по той особой походке «я тут главный, а вы все в гостях», расслабленный и уверенный. Но стоило мне всмотреться в его лицо, как мои мысли споткнулись и полетели кубарем прямо в глубокое детство.
Знаете это чувство, когда на другом конце планеты, среди пальм и мечетей, вы внезапно видите лицо из своей деревни? Этот турок был пугающе, до дрожи похож на моего двоюродного брата из Вязников. Тот же разрез глаз, та же манера чуть виновато наклонять голову, будто он только что случайно опрокинул ведро с парным молоком.
Глядя на него, я почти физически почувствовала запах свежескошенной травы и услышала шорох сена, которое мы в детстве с братом яростно запихивали на сеновал у бабушки в деревне. Этот парень выглядел так, будто он только что отложил косу, смыл с себя пыль владимирских дорог и каким-то чудом материализовался здесь, на турецкой Ривьере. Этот абсурдный «привет из Вязников» сработал круче любого пикап-тренинга. Будь он типичным восточным мачо с масляным взглядом — я бы даже бровью не повела. Но «вязниковский косарь» в турецком экстерьере вызвал у меня почти детское, исследовательское любопытство.
Мы замерли друг против друга. Начался великий лингвистический поединок — мы столкнулись «языковыми лбами». Он не понимал по-русски ни слова, мой английский позорно капитулировал и покинул чат, а турецкий я знала на уровне «спасибо-пожалуйста».
Но, как выяснилось, чтобы назначить свидание, слова — это лишний шум. В ход пошла тяжелая артиллерия: жесты, выразительные улыбки и цифры, нарисованные пальцем прямо на песке. Семь вечера. Это же место. Идем гулять.
Я шла в номер и ловила себя на странном ощущении. Мои губы сами собой растягивались в улыбке. И это была улыбка не Сашке и не дежурное «все ок» в камеру телефона. Это была улыбка чему-то совершенно новому, дикому и абсолютно нелогичному. Вязники, семь вечера и полная неопределенность.
Кажется, спокойный отпуск официально закончился.
Глава 5. Аланья, «Лёша» и вокальные данные славянского турка
Никакой мести Сашке в моих планах не значилось. Мстить — это энергозатратно, а я приехала в режим «энергосбережения». Мне просто хотелось выгулять бирюзовое платье, посмотреть на вечернюю Аланью и убедиться, что мир не схлопнулся до размеров моего одноместного номера. Ну и, честно говоря, любопытство взяло верх: как это — гулять с турком, который выглядит так, будто он только что сошел с электрички «Петушки — Владимир»?
Мой спутник был роскошен в своей абсурдности. Высокий, плечистый, лет двадцати восьми — чистокровный славянин, если не смотреть в паспорт. Я мысленно окрестила его Лёшей и решила, что этот вечер будет как минимум забавным. На свидание он явился в образе «первый парень на деревне»: широкие спортивные штаны с лампасами и шлепанцы на босу ногу — не хватало только семечек и кепки-восьмиклинки для полного погружения в атмосферу вязниковского ДК. Рядом с ним, в своем летящем платье и с красной сумкой через плечо, я чувствовала себя иностранным послом, прибывшим на переговоры в колхоз «Светлый путь».
Мы шли по набережной, залитой неоном. Ощущение было сюрреалистичное: я иду под ручку с огромным «владимирским» парнем, мы улыбаемся друг другу как родные, но находимся в абсолютном языковом вакууме. Наше общение быстро превратилось в игру «Покажи пальцем».
— Море! — тыкала я в сторону темной воды.
— Deniz! — радостно отзывался «Лёша», кивая так интенсивно, что я боялась за его шею.
— Пальма!
— Palmiye!
В какой-то момент Лёха включил режим «дальновидного семьянина». Он начал активно жестикулировать, изображая взлетающий лайнер:
— Юля! Маша! (и как только имя дочки запомнил?) У-у-у-у! — рука-самолет сделала крутой вираж в сторону Аланьи. — Переезжай! Жить будем! (это я уже считала по смыслу).
Я едва подавила смешок. Перспектива стать женой турецкого «брата» и перевезти ребенка в край вечного велюра и пахлавы не выглядела заманчивой.
Когда словарный запас «предметов вокруг» и тем о жизни иссяк, мы перешли к тяжелой артиллерии — вокалу. Усевшись на скамейку, мы устроили импровизированный «Голос». Сначала он затянул что-то заунывно-турецкое, полное такой восточной тоски, будто у него одновременно угнали ишака и закрыли любимую чайную. Я слушала с лицом знатока консерватории. Потом настала моя очередь. Я выдала что-то из нашего, душевного, и «Лёша» внимал мне с таким благоговением, будто я пела гимн его родного села под Владимиром, которого у него никогда не было. Прохожие косились на нас с подозрением: то ли мы очень продвинутые мимы, то ли городская администрация наняла аниматоров-самоучек.
В какой-то момент мой кавалер в спортивках осознал, что песнями сыт не будешь, а обсудить тонкости бытия мешает языковой барьер толщиной в Великую Китайскую стену. Он активно зажестикулировал и на смеси турецкого и подсознательного выдал идею:
— Юля, стоп! Брат позову! Он в отеле работает, он по-русски «бэ-мэ» понимает! Будем говорить, будем понимать!
«О, — подумала я, глядя на его невозмутимый вид, — кастинг продолжается». Видимо, одного славянского турка в трениках на вечер мне было мало, пора вводить в сюжет переводчика.
Глава 6. Трудности перевода и турецкий «Брат-2»
Через пятнадцать минут к нашей скамейке, взрезая густой вечерний воздух, причалил «спасательный плот» в лице Окана — брата моего нового знакомого. Выяснилось в последствии, Окану 27 лет. Глядя на них двоих, я окончательно запуталась в генетике. Если мой спутник был живым воплощением вязниковских просторов, то прибывший родственник оказался стопроцентным продуктом турецкого экспортного производства: высокий, поджарый, с тем самым цепким взглядом человека, который за секунду определяет категорию твоего отеля и размер чаевых в твоем кошельке.
— Привет. Я — Окан, — представился он на вполне сносном русском, в котором, правда, «ы» и «и» вели непримиримую войну. — Мне нужна практика перед сезоном, так что давай общаться, мадам Юля.
И вот мы сидим втроем под каким-то раскидистым деревом, чьи листья в темноте напоминали огромные ладони. Картина маслом, достойная кисти передвижников-абсурдистов: я, обычная девчонка из маленького русского городка, где главная достопримечательность — площадь с Лениным и очередь за квасом, сижу в центре Аланьи в окружении двух турецких братьев. Один — вылитый Лёшка в своих эпических трениках, другой — официальный толмач с амбициями гида из «Пегаса».
Окан старался вовсю. Он переводил наши фразы с таким усердием, будто мы подписывали пакт о ненападении. Но чем больше он говорил, тем отчетливее я понимала: слова — это костыли. Когда мы с «Лёшей» махали руками, завывали песни и увлеченно тыкали пальцами в сторону темного моря, между нами работали какие-то другие рецепторы. Это была чистая энергия, искрящийся хаос, где один поднятый палец заменял три абзаца текста.
С появлением Окана магия превратилась в скучный бытовой симпозиум. «Лёша» сразу как-то ссутулился, растеряв свой вязниковский шарм, и стал просто парнем, который ждет своей очереди высказаться. Слова заземляли наш полет, превращая его в обычное интервью: «Где работаешь?», «Сколько стоит курица в России?», «Любишь ли ты кебаб так, как люблю его я?».
Вдоволь поупражнявшись на мне в спряжениях глаголов, Окан вдруг резко сменил тактику.
— Слушай, Юля, мне надо отъехать по делам. Работа, понимаешь, сезон на носу — надо всех спасти. Вы тут посидите пока с моим братом, пообщайтесь, я не буду вам мешать.
Он хитро прищурился, словно осознавал, что начал «мешать» ровно в ту секунду, когда произнес первое «здравствуйте». В его глазах мелькнула чисто восточная хитринка — мол, я всё подготовил, теперь ваш выход.
— Вот тебе мой номер. Как будете прощаться — позвони мне. Просто поговорим по-русски, мне правда нужна практика. Я буду ждать, — он всучил мне листок с цифрами, будто передавал секретную шифровку, и исчез в сумерках так же стремительно, как исчезает горячая пахлава с общего стола.
Мы снова остались вдвоем. Я и «Лёша». Пауза, повисшая между нами, стала такой густой, что её можно было резать ножом и подавать на десерт. Я посмотрела на него. В свете фонаря его лицо стало ещё более родным и одновременно — совершенно чужим. С одной стороны — знакомый до боли разрез глаз «брата из Вязников», с другой — ночная Аланья, в которой я не знала даже, как вызвать такси.
Внутри шевельнулось недоброе предчувствие, подозрительно похожее на азарт. Тихий вечер, чужой город, отсутствие связи и парень, которого я знаю всего пару часов, но который смотрит на меня так, будто я — единственное покрывало на его двухспальную кровать.
Тогда я еще не знала, что этот «практикующий русский» Окан и его славянский брат — это не просто встреча, а первый кадр остросюжетного фильма, в который меня занесло по чистой глупости и нехватке приключений в организме.
Глава 7. Дефицит латекса и торжество полиэтилена
Окан укатил в закат на своем «спасательном плоту», оставив нас с Лёшей наедине. Мой мозг, окончательно размякший от турецкого ультрафиолета и системы «all inclusive», пребывал в состоянии блаженного анабиоза. В свои сорок я должна была бы за версту чуять подвох, но розовые очки сидели плотно: если парень похож на двоюродного брата, который в детстве вместе с тобой, помогал бабушке на сенокосе, значит, он априори «свой в доску».
Мы побрели дальше. Огни набережной как-то незаметно сменились уютной, но подозрительной теменью. Голоса туристов всё ещё доносились откуда-то издалека, как закадровый смех в комедии, напоминая, что цивилизация еще существует, но мы уже за её пределами. И тут мой «вязниковски турок» решил, что пора заканчивать с лингвистикой и переходить к практике.
Он вдруг резко сократил дистанцию, и я кожей почувствовала, что вечер перестал быть просто прогулкой. Его руки, взгляд, то, как он придвинулся — предложение было сделано настолько недвусмысленно, что переводчик Окан в этот момент окончательно стал лишним звеном. Всё стало предельно ясно: парень был настроен на очень близкое знакомство прямо здесь и сейчас.
Я, сохранив остатки провинциального здравомыслия и сорокалетнего жизненного опыта, деликатно притормозила этот локомотив страсти. Я сделала тот самый универсальный жест «колечком», намекая на... ну, вы понимаете, средства защиты.
Лёша на секунду завис. В его глазах отразилась такая мучительная работа мысли, будто он пытался в уме извлечь квадратный корень из гипотенузы. Ответ был лаконичен, как эпитафия: нет. Пусто. Zero.
Казалось бы, на этой минорной ноте романтический вечер должен был завершиться техническим поражением. Но не тут-то было! Тяга к прекрасному и какая-то запредельная, почти первобытная смекалка сотворили «чудо».
Лёша лихорадочно огляделся, и вдруг глаза его блеснули триумфом первооткрывателя. Он полез в карман своих эпических треников и с видом человека, предлагающего кольцо от Tiffany, продемонстрировал мне… обычный прозрачный целлофановый пакет. Тот самый, в которые на рынке бережно упаковывают «фисташки-масташки». В этот момент ирония ситуации достигла стратосферы. Я смотрела на этого 27-летнего красавца-богатыря и пыталась осознать: он это серьезно? Шуршащий полиэтилен вместо презерватива как венец романтического вечера — это был, пожалуй, самый инновационный и одновременно нелепый финал свидания в моей жизни. Весь флёр моментально испарился под аккомпанемент воображаемого шуршания. Сорокалетняя женщина и турок с пакетиком в кустах — этот сценарий не потянул бы даже самый низкобюджетный сериал.
— Ну нет, дорогой, — подумала я, поправляя свое бирюзовое платье. — Мы, простые девушки, конечно, за экологию и переработку пластика, но не до такой же степени!
Магия «брата-двойника» развеялась, оставив после себя лишь легкое чувство голода и отчетливое желание услышать человеческую речь. Подходя к отелю, я достала заветный листок с цифрами. Пора было возвращаться в реальность, где безопасность обеспечивается не полиэтиленом низкого давления.
Я набрала номер Окана. Зачем? Долго я задавала себе этот вопрос. Я же обещала.