В воскресенье вечером Поля вернулась от Раисы Ивановны и, ещё не сняв кроссовки, сказала:
— Мам, у тебя дома скучно.
Виолетта ополаскивала тарелки. Поля стянула рюкзак, бросила у дивана. Из бокового кармана торчал сложенный листок в клетку. Поля заметила взгляд матери, убрала его поглубже в карман куртки.
— Что это было? — спросила Виолетта.
— Ничего. Рисунок.
В кухне капал кран. Из соседней комнаты доносилось бормотание телевизора, Глеб смотрел что-то с ноутбука. Запах детского крема от Поли мешался с духами, сладкими, тяжёлыми, точно такими, как у Раисы Ивановны. Поля провела выходные там, это чувствовалось даже без слов.
Виолетта вышла замуж за Глеба десять лет назад в Балашихе, в маленьком ресторане у Железнодорожной. Раиса Ивановна сидела на первом ряду в голубом костюме и смотрела на невестку так, как смотрят на чужую квартиру когда не понимают, как в ней жить.
Слова после церемонии были:
— Виолетта. Ну, имя красивое. Только странное немного.
С тех пор прошло десять лет. Раиса Ивановна так и не привыкла к имени. Звала невестку «Вила», коротко, будто обрывала на полуслове.
Она была из тех свекровей, которые не скандалят. Не швыряют тарелки, не кричат в коридоре. Просто приходят, садятся, смотрят на плиту и говорят что-нибудь вроде:
— Ты картошку режешь мелко. Вот Тамарка, соседка наша, режет крупно, и у неё суп другой.
Или:
— А у вас окна в сторону двора. Темновато. У нас вот на юг — так свет с утра до вечера.
Придраться было не к чему. Но к вечеру у Виолетты всегда гудела голова.
Когда родилась Поля, Раиса Ивановна хотела назвать внучку Надеждой. Виолетта мягко, но твёрдо настояла на Полине. Раиса Ивановна кивнула, согласилась. Только потом ещё года два называла девочку «Надюшкой», по ошибке, объясняла она.
Всё началось в прошлом году, когда Поля пошла в первый класс. Работа в регистратуре детской поликлиники у Виолетты была сменная: то в шесть утра, то до девяти вечера. Глеб уходил рано. Раиса Ивановна предложила брать Полю по выходным, давать родителям отдохнуть. «Ребёнку нужна бабушка», говорила она, и в этом не было ничего неправильного.
Виолетта не сразу заметила. Месяца через три Поля вернулась с выходных и за ужином сказала:
— Мам, а почему ты не делаешь зажарку в суп? Баба Рая говорит, нормальные хозяйки всегда делают зажарку.
Виолетта не придала значения. Дети повторяют что слышат, так бывает.
Потом было:
— Мам, баба Рая говорит, что в нашей квартире темно и надо купить торшер.
И ещё:
— Баба Рая говорит, что ты много работаешь и поэтому тебе некогда со мной играть.
Это было месяца четыре назад, точнее, в январе, после зимних каникул. Виолетта тогда подумала: надо бы поговорить с Раисой Ивановной. И не поговорила. Думала, само пройдёт. Вот, не прошло.
Поля в тот вечер легла спать, а рисунок остался в кармане куртки, повешенной у двери. Виолетта не стала трогать.
На следующий день она поехала к Раисе Ивановне сама, без звонка. Та открыла дверь в халате, удивилась:
— Вила? Что-то случилось?
— Нет. Поговорить хочу.
— Ну заходи, чай поставлю.
На кухне у Раисы Ивановны было чисто и солнечно. Тикали часы над холодильником, пластиковые, с котёнком, Поля подарила на день рождения. На подоконнике, три горшка с фиалками, один облезший. Чай она поставила сразу, привычным движением, как ставят всегда, будто ждала.
— Раиса Ивановна, я хочу попросить вас не говорить Поле, что я плохая хозяйка.
Раиса Ивановна поставила чашку.
— Это кто тебе такое сказал?
— Поля. Она уже восемь месяцев приходит с выходных и пересказывает мне ваши комментарии про мой суп, мою квартиру, мою работу.
— Ну, Вила, я просто разговариваю с ребёнком. Она сама спрашивает.
— Она семилетний ребёнок. Она не спрашивает. Она слушает.
— Ничего плохого я не говорю, — Раиса Ивановна опустилась на стул через стол, поправила воротник халата. — Я говорю то, что думаю. Уж извини.
— Я вас не прошу молчать о себе, — Виолетта сдерживалась, руки под столом холодные. — Я прошу не говорить это ребёнку. Поля приходит домой и смотрит на меня как на... как будто я недотягиваю.
— Так, может, и недотягиваешь в чём-то, — сказала Раиса Ивановна спокойно. — Не обижайся. Я тоже не всё умела в молодости. Это не упрёк. Это жизнь.
Чайник засвистел. Раиса Ивановна встала к плите.
— Тебе с сахаром?
Листок Виолетта нашла вечером того же дня, когда помогала Поле разбирать рюкзак.
Альбомный лист в клетку, сложенный четыре раза. Поля сделала, нарисовала две фигуры. Одна, большая, с жёлтыми волосами, в платье. Рядом написано: «Баба Рая». Другая, маленькая, с чёрными точками вместо глаз. Рядом: «Мама». А под рисунком, детским крупным почерком с наклоном: «Я люблю бабу Раю. Она добрая».
Поля стояла рядом. Смотрела на Виолетту.
— Это ты сама нарисовала? — спросила Виолетта.
— Баба Рая попросила. Она говорит, что дети должны рисовать тех, кого любят больше всего.
Виолетта сложила листок обратно. Положила в карман рюкзака.
— Ложись спать, — сказала она тихо.
Поля ушла. Виолетта постояла на кухне. Глеб вышел из комнаты с кружкой, посмотрел на неё, спросил: «Всё в порядке?» Она кивнула. Он ушёл обратно. За десять лет он научился не спрашивать дважды, или делал вид, что научился. Кран не капал, Глеб починил в пятницу. На улице шёл дождь, тихий, апрельский, по стеклу. Соседи сверху прошли к холодильнику, слышны шаги через потолок.
Виолетта достала телефон. Нашла Раису Ивановну.
— В следующие выходные Поля не приедет, — сказала она. — И послезавтра тоже. Мы разберёмся, когда снова будем готовы.
— Что это ещё за... — начала Раиса Ивановна.
— Спокойной ночи.
Виолетта убрала телефон. Поставила чайник. Взяла с холодильника прихватку, грубую, с протёртыми краями, подарок от самой Раисы Ивановны, три года назад.
Выкинуть или оставить, она пока не решила.
Если узнали в этой истории свою свекровь или себя, подпишитесь: здесь чужие кухни, чужие дети, чужие «просто разговоры», из которых вырастает что-то большее.