Замок щёлкнул не с первого раза, и Лёша услышал за дверью голоса. Родня приехала раньше.
В прихожей пахло мамиными тапками и кислым от старого линолеума. На вешалке висело чужое пальто с меховым воротником, тяжёлое, не по сезону. Тётя Тамара добралась первой.
Ботинки Лёша снимать не стал.
Кухня встретила звоном ложек о блюдца. Тамара уже расставила чашки, нашла сахарницу за крупами, разлила чай из маминого заварника с отбитым носиком. Женя, двоюродный брат, стоял у окна и смотрел во двор, руки в карманах, плечи поднятые, будто мёрзнет.
«Ну, наконец-то!» Тамара подвинула ему чашку. Чашку с отколотым краем. Мама не выбрасывала её пятнадцать лет.
Лёша сел. Табуретка скрипнула, как всегда.
«Нужно решать, Алексей». Тамара сложила руки на столе, серёжки качнулись. «Сорок дней прошло. Квартира стоит пустая, коммуналка капает. Надо понимать, кто на что претендует».
Он промолчал. Поднёс чашку к губам, обжёгся и поставил обратно.
Женя обернулся от окна. «А чего тут понимать? По закону три наследника. Ну, или два, если...» Потёр затылок и не договорил.
Чай пах как мамин. Тамара нашла заварку в жестяной банке на верхней полке.
«Я уже узнавала», продолжила она. «Нотариус на Ленина, приём по вторникам. Документы почти готовы. Нужна оценка квартиры, и дальше всё просто».
Лёша повторил: «Просто».
«Ну да. Продаём и делим. Или один выкупает доли». Тамара посмотрела на него в упор. «Ты же не собираешься сюда переезжать?»
На полке над холодильником лежала тетрадка в клетку. Корешок торчал наружу, залитый чем-то коричневым. Может, кофе. Может, лекарство. Лёша заметил её и отвернулся.
Тамара достала из сумки папку, развернула на столе копии: свидетельство, справка из МФЦ, выписка. Ноготь бордовый. И этот ноготь двигался по маминой клеёнке с вишенками уверенно, по-хозяйски. Лёша стиснул край табуретки.
«Три доли. Я, ты и Женя через представление. Стандартная процедура, ничего сложного».
На магните висела записка маминым почерком: «Лёша, молоко в дверце». Буквы мелкие, с наклоном вправо. Записка пережила маму на сорок дней.
Тамара постучала ногтем по столу. «Ты меня вообще слушаешь?»
Лёша не поднял глаз. «Слушаю».
Тамара наклонилась ближе. «И что думаешь?»
«Пока ничего».
Она вздохнула и посмотрела на Женю. Тот пожал плечами, не вынимая рук.
«Мама бы хотела, чтобы по-честному», сказала Тамара. И произнесла это так, будто знала маму лучше всех. Будто не она звонила раз в месяц и спрашивала «как ты?» тем голосом, когда на плите кипит, а в комнате орёт телевизор.
Батарея под окном тихо щёлкнула.
Лёша вспомнил август. Мамин голос в телефоне, тихий, с хрипотцой после больницы. Она рассказывала про соседского кота, про яблоки, которые в этом году кислые, про новую лавочку у подъезда. Обычные слова, тёплые. А потом:
«Ты и так знаешь, Лёшенька. Не переживай».
Он подумал тогда, что она про здоровье. Что ей получше. Не стал переспрашивать, положил трубку и пошёл на смену, потому что утро, потому что надо.
Тамара тем временем разложила бумаги веером. Три копии и три ручки. Даже ручки принесла.
«Я предлагаю так: заявление подаём вместе, потом...»
Лёша встал. Табуретка проехала по полу с визгом.
«Ты куда?»
Он потянулся к полке и снял тетрадку. Она оказалась тяжелее, чем выглядела.
Обложка в клетку с пятном от кофе в углу. Мамин почерк на каждой странице. Рецепт шарлотки, номер поликлиники. Таблетки: «утро», «вечер», «если давление». Телефоны какой-то Нины Павловны и Серёжи-сантехника.
А между страницами лежал конверт. Белый, без подписи. Заклеенный.
Тамара замолчала на полуслове. Женя развернулся от окна. На кухне стало так тихо, что батарея зазвучала громко.
Лёша вскрыл конверт пальцами, неровно, по краю. Два листа.
Первый – дарственная. Нотариально заверенная, с печатью. Дата: четырнадцатое мая. За полгода до конца. Квартира оформлена на Алексея Дмитриевича Костина.
Не завещание и не доля. Дарственная. Квартира уже не часть наследства. Она его. С мая.
Второй лист – тетрадная страничка, вырванная аккуратно. Тот же почерк, тот же наклон:
«Лёшенька. Ты единственный, кто ни разу не спросил про квартиру. Она твоя. Ты и так знаешь».
Тамара взяла дарственную двумя руками. Прочитала, перевернула. Прочитала ещё раз. Серёжки не качнулись, потому что она не двигалась.
Потом встала, молча сняла пальто с вешалки и вышла. Верхнюю пуговицу так и не застегнула.
Женя постоял в дверях. Открыл рот и закрыл. Сказал тихо: «Ну, в принципе...» И тоже ушёл. Замок щёлкнул, как в начале. Только теперь с первого раза.
Лёша сидел один. Чай давно остыл, и тёмная плёнка легла на поверхность. Чашка с отколотым краем стояла перед ним.
Пятнадцать лет назад мама сказала про эту чашку: «Не выброшу. Она ещё живая».
Он не заплакал. Просто обхватил чашку обеими руками, как мама делала по вечерам, когда пальцы начинали болеть. Тетрадка лежала рядом, раскрытая на странице с рецептом шарлотки.
А на холодильнике висела записка: «Лёша, молоко в дверце».
Он не стал её снимать.