Представьте себе Лондон. Не тот джентльменский Лондон с тросточками и цилиндрами из учебников, а реальный город середины XIX века. Это гигантская дыра, затянутая смогом от угольных печей. По улицам текут реки нечистот, потому что канализации толком нет. Лошади дохнут прямо на мостовых, и их туши валяются там днями. И вот в этот самый перенаселённый, вонючий мегаполис, где люди ютятся в трущобах, приходит идея. Сумасшедшая, дорогая, стеклянная идея.
Когда речь заходит о первой Всемирной выставке 1851 года, нам обычно вешают на уши красивую сказку. Дескать, триумф прогресса, торжество разума над природой и сборник гениальных изобретений. Но чем больше копаешься в деталях, тем яснее понимаешь: это было мероприятие, достойное пера сатирика. Микс из грандиозного бахвальства, архитектурной наглости, бюрократического бардака и откровенного карнавала, куда пришли поглазеть, пожрать и вспотеть в толпе. Слушайте, а ведь всё, что мы знаем о современном шопинге, маркетинге и потребительской лихорадке, началось именно там. Не в лаборатории, не в парламенте, а в гигантской теплице, где дохли воробьи.
Вернёмся на пару лет назад. Инициатива исходила от ребят из Королевского общества искусств. Это не про богему, как можно подумать. Это чиновники, технари и торгаши, которые в 1849 году выкатили проект. И британские промышленники вцепились в него мёртвой хваткой. Почему? Потому что им позарез нужно было продавать. Они грезили свободной торговлей без пошлин. Им нужен был не праздник, им нужна была витрина. Огромная, кричащая витрина для товаров со всей империи, над которой, как тогда шутили, никогда не заходит солнце.
Кто всё это тащил на своём горбу? Оргкомитет. Двадцать четыре человека под вывеской Королевской комиссии. Состав утверждала лично королева Виктория, что придавало возне статус государственной важности. Фактически главным закопёрщиком был сэр Генри Коул, человек-мотор, реформатор дизайна, который не мог спокойно видеть уродливые чайники. А номинально всё возглавлял принц-консорт Альберт, муж королевы. Немец, педантичный зануда, который влезал во всё. Секретарём и рабочей лошадкой стал архитектор Мэтью Дигби Уайетт. Финансирование, кстати, повесили на самих членов комитета. Государство не дало ни пенса. Даже полицейских, охранявших эту махину, оплачивали из кармана устроителей. Представляете? Частный бизнес строит самое амбициозное здание в истории человечества вскладчину, а на сдачу ещё и полицейским платит, чтобы экспонаты не спёрли.
Теперь к самому пирогу. Нужно было здание. Да не просто сарай, а такое, чтобы весь мир ахнул. Место выделили жирное — прямо в Гайд-парке. Проект здания притащил Джозеф Пакстон. Садовник. Ну, не просто садовник, а управляющий садами герцога Девонширского, строитель оранжерей и теплиц для кувшинок. Его эскиз, набросанный на розовой промокашке, поначалу подняли на смех. Стекло. Чугун. Никакой кирпичной кладки. Представьте масштаб: длина 564 метра, ширина 124 метра, а высота доходила до 33 метров, чтобы внутри спокойно помещались взрослые вязы, росшие на стройплощадке. Девяносто тысяч квадратных метров площади. Девяносто тысяч! Это как десять футбольных полей под одной крышей.
Насмешек было море. Газетчики называли дворец «чудовищным тепличным горшком». В архитектурных кругах плевались: стиля нет, пропорций нет, фундамента толком нет, сплошная сборка из стандартных деталей. Боялись, что всё рухнет от первого порыва ветра или что стекло полопается от перепада температур и толпу в четырнадцать тысяч человек посечёт осколками. Но Пакстон мыслил как инженер, а не как архитектор. Он придумал модульную систему: рамы делали на заводе, везли на место и скрепляли болтами. Никакой грязи, раствора, мокрых процессов. Собрали эту махину за четыре с половиной месяца. Бред.
Построили. Внутри сохранили деревья. И сразу проблема: воробьи. Стаи воробьёв залетели внутрь и, естественно, начали гадить на драгоценные экспонаты. Что делать? Королевская комиссия в панике. Убить их из ружей? Разобьют стекло. Травить ядом? Вонь. Виктория, по легенде, обратилась за советом к старому герцогу Веллингтону, победителю при Ватерлоо, и тот с присущей ему прямотой буркнул: «Попробуйте ястребов, мадам». Истерика ситуации в том, что ястребов в Лондоне днём с огнём не сыщешь. Срочно выписали сокольничих с хищными птицами, чтобы те летали под куполом и вырезали пернатых диверсантов. Вот это сервис.
И вот первое мая. Открытие. Духота стоит страшная. Внутри толпа приличных господ в сюртуках, дамы в кринолинах. И что они видят? Мешанину из всего на свете. Главным хитом становится огромный фонтан из розового стекла, сделанный фирмой «Ослер». Четыре тонны хрусталя, высота с трёхэтажный дом. Когда свет падал на эту стекляшку, люди просто теряли дар речи. Рядом с фонтаном выставляли алмаз Кохинур. Тот самый, что позже оказался в короне британских монархов. Только тогда он был огранён по-другому и выглядел, честно скажем, мутноватой стекляшкой. Журналисты писали, что публика разочарована: алмаз не сверкал. Его срочно переставили, натыкали вокруг газовых рожков и фольги, чтобы создать хоть какой-то блеск. Вот вам и великая драгоценность.
Но главный аттракцион — это техника. Тут вам не айфоны показывали, а настоящие монстры из стали. Паровые молоты, которые с грохотом плющили раскалённые болванки, ткацкие станки, плюющиеся нитками со скоростью звука, локомотивы без рельс, паровые тракторы-монстры. Выставлялся и прототип факс-машины — чудо-юдо, которое могло передать изображение по проводам. Его выкатил английский изобретатель Фредерик Бейкуэлл. Аппарат синхронно царапал металлические пластины, и на другом конце провода получалась смазанная, но узнаваемая копия. Народ глядел на это, как на магию вуду. Рядом стоял «предсказатель бурь» — усовершенствованный барометр с колокольчиком, который должен был предупреждать моряков о шторме. Изящества ноль, пользы примерно столько же, но звучало гордо.
А ещё там была экспозиция охотничьих трофеев. Охотник и исследователь из Южной Африки Роэлин Гордон-Камминг, шотландец с внешностью мясника и замашками шоумена, разложил шкуры, бивни и чучела убитых им животных. Он стоял прямо там, в пробковом шлеме, и травил байки о том, как завалил слона или льва. Это был стендап XIX века. Публика валила валом, чтобы посмотреть на «дикаря» и послушать рассказы о крови и кишках. Цивилизация и варварство в одном флаконе.
Отдельная песня — российская экспозиция. Россия тогда не хотела ударить в грязь лицом, но и переть супер-технологии, которых не было, не могла. Поэтому взяли тем, что умели делать руками. Петергофская гранильная фабрика привезла тяжеленные штуки из малахита и мозаики. Каменный стол и шкаф были настолько филигранной, кропотливой работы, что британское жюри выдало формулировку, которая и сейчас читается с двойным дном. Они записали дословно: «Мы не думаем, что столь трудные и так хорошо отделанные произведения были когда-либо исполнены со времён древних греков и римлян». Красиво звучит, но в контексте выставки это означало примерно следующее: машины вы не привезли, зато руками машете отменно, прямо как в античности. Пока англичане показывали паровые машины, делающие работу за сотню мужиков, русские показывали стол, сделанный вручную тремя сотнями крепостных. Контраст эпох. Кстати, ржевские купцы Волосковы притащили свои краски — тот самый кармин. И получили медаль. Их краски действительно были лучшими, ими потом будут красить королевские мундиры. Так что русские утёрли нос британцам в химии, но полностью провалились в индустриализации.
Давайте поговорим о главном феномене. О толпе. За полгода работы выставки, с мая по октябрь, через эти стеклянные двери прошло шесть миллионов человек. Шесть миллионов! Это треть тогдашнего населения Британии. Сюда приезжали на специальных «выставочных поездах» задешево крестьяне из Йоркшира и Корнуолла. Они никогда не видели такого количества света ночью, потому что внутри жгли газ. Они впервые увидели общественные туалеты со сливом — их установил инженер Джордж Дженнингс, и это был аттракцион не хуже парового молота. Кстати, именно с этой выставки в лексикон вошло слово «туалет» в публичном смысле, и Дженнингс на этом озолотился.
Что нам важно понять про эти шесть миллионов? Это не инженеры. Это не аристократы. Это первая великая потребительская толпа, как её окрестили позже историки. Люди пришли не учиться, хотя Альберт мечтал именно об этом. Они пришли таращиться и жрать. На территории продавали немыслимое количество булочек, прохладительных напитков и мороженого. Крики лоточников, вонь от разгорячённых тел, запах навоза от лошадей, оставленных снаружи — всё это мешалось под сводами Хрустального дворца. Это был не стерильный музей, а базар. И в этом базаре родилась эра современного потребительства. Не производство ради выживания, а производство ради статуса, ради обладания красивой безделушкой. Отчуждение человека от продукта труда, о котором потом напишет Карл Маркс, как раз на этой выставке и проявилось. Вот стоит рабочий, он собрал деталь. Он не знает, зачем она, куда пойдёт станок, для кого эта тряпка. А рядом стоит буржуа и торгуется за цену.
По итогам захода деньги полились рекой. Организаторы не обанкротились, а получили солидный плюс. На эти деньги отгрохали Альбертополь, культурный район, где до сих пор стоят музеи и концертные залы. Часть экспонатов скупили и создали Южно-Кенсингтонский музей, который теперь называется Музей Виктории и Альберта. То есть выставку просто превратили в постоянный магазин-музей. Гениально.
Но осадочек остался. И этот осадочек мучил самого принца Альберта. Он смотрел на всё это китч-изобилие и приходил в ужас от безвкусицы. Промышленная технология уже могла штамповать что угодно, но дизайнеры и художники не поспевали. Они лепили на паровые машины барочные завитушки и готические розочки. Получался чудовищный кентавр: машина, разукрашенная под старинный комод. Альберт был в панике: английские товары функциональны, но уродливы, французские — красивы, но хлипки. Кого и куда звать?
Звать он решает человека по имени Готфрид Земпер. Запомните это имя. Земпер — немецкий архитектор, который к тому моменту сидел в Париже в вынужденной эмиграции, потому что участвовал в революции 1848 года и строил баррикады в Дрездене. Бунтарь. Эмигрант. Альберт привлекает его не к планировке всей выставки, как иногда ошибочно пишут, а к оформлению нескольких национальных секций — датской, канадской, турецкой. Но главная работа начнётся потом. После закрытия Альберт, озабоченный качеством британской продукции на мировом рынке, просит Земпера подготовить учебную программу для подготовки проектировщиков нового типа и концепцию будущего художественно-промышленного музея.
Земпер пишет эссе с длинным казённым названием «Наука, промышленность и искусство», а там подзаголовок «Предложения по улучшению национального вкуса в связи с Лондонской промышленной выставкой». Там он объясняет простую вещь, которая всем кажется дикой. Он говорит: ребята, хватит молиться на так называемые «изящные искусства», где есть живопись, ваяние и зодчество, которые якобы родились из рисунка. Красота, говорит он, родилась из технологий. Из того, как вы ткёте ткань, как вы месите глину, как вы обрабатываете дерево. Материал диктует форму. Если вы делаете вещь из чугуна, она не должна притворяться каменной. У неё природа другая: она тонкая, прочная, её можно гнуть. Земпер по сути призвал покончить с украшательством и начать уважать материал. Это была бомба. До Земпера дизайнеры думали, как бы налепить на корпус красивую бляшку. Земпер сказал: форма должна следовать функции. Это потом подхватят и разовьют в двадцатом веке модернисты вроде Баухауса, но первый камень, а точнее, первый чугунный профиль, заложен был именно тогда, после шока от безвкусицы Хрустального дворца.
Земпер начал пилить огромный труд «Стиль в технических и тектонических искусствах». Закончить не успел, но лекции его были жёсткими. Он доказывал, что разделение искусства на «высокое» и «низкое» — это гибель. Что проектирование табуретки и проектирование собора — суть одно и то же, вопрос масштаба и материала, а не божественного вдохновения. Такой подход в среде чопорных викторианцев выглядел почти марксистским. Но именно эти идеи и легли в основу всех мировых школ дизайна. Сначала мы делаем вещь удобной и честной в плане материала, и только потом, если останется воздух, думаем о декоре. Ирония в том, что сама выставка, породившая этот манифест, была абсолютным антиподом честности. Она вся была мишурой.
А что же случилось с самим дворцом? Его разобрали. Перенесли из центра на юго-восток Лондона, в район Сайднем. Там его пересобрали, достроили, превратили в развлекательный парк и концертный зал. Там гуляли, женились, устраивали фейерверки. Так он стоял до 1936 года. 30 ноября, глухой ночью, он сгорел. Вспыхнул, как спичечный коробок. Миллионы осколков стекла, чугунные балки, текущие рекой — это был грандиозный пожар. Уинстон Черчилль, наблюдая за пожаром, мрачно заметил: «Это конец эпохи». На самом деле, это был просто конец устаревшей кучи металла. Но символизм мощный: та эра иллюзий просто не могла существовать вечно в стеклянной банке, она должна была лопнуть.
А теперь самое забавное. Французы. Они увидели этот успех, эту толпу в шесть миллионов, и их жаба задушила. У англичан получилось, а у нас нет? Французы решили: «Мы ответим!». И в 1855 году, в Париже, император Наполеон III, который тогда пытался изображать из себя прогрессивного диктатора, закатил свою Всемирную выставку. Потом снова Лондон в 1862-м, потом снова Париж в 1867-м, потом Вена, Филадельфия. Пошло-поехало. Каждая страна пыталась переплюнуть другую. Гонка гигантизма: у вас дворец из стекла, а у нас — Эйфелева башня из решёток, которую сперва все обзывали «скелетом фабричной трубы». Вот так обычная тусовка промышленников в Лондоне запустила маховик международного идиотизма, где все меряются павильонами.
В честь этого балагана даже назвали астероид. Астроном Джон Рассел Хинд, вполне себе авторитетный английский учёный, открыл малую планету 19 мая 1851 года, прямо в разгар выставки. Назвать её решил другой астроном, Джон Гершель. Назвал Иреной. Потому что Ирена — это богиня мира. Вот так, в честь торговой ярмарки, где торговали пушками и паровыми машинами, назвали камень в небе именем Мира. Тонкий юмор, граничащий с цинизмом.
Что по итогу? Выставка показала не только новейшие механизмы. Она обнажила механизм новой экономики. Мы увидели рождение того, что сейчас называется шоу-румом. Мы увидели, как товар превращается в фетиш. Мы увидели, как толпа готова платить за билет, чтобы просто поглазеть на товары, которые они не могут купить. Это и есть начало болезни, которой мы все больны до сих пор. Синдром Акелы: мы промахнулись. Техника убежала вперёд, а мозги остались в каменном веке, требующем позолоты. Земпер всё это раскусил ещё тогда. Спасибо ему хоть за попытку что-то изменить. А Хрустальный дворец… Ну что Хрустальный дворец. Обычная гигантская стекляшка, которая показала, что любой кристалл можно разбить, особенно если внутри него — пожароопасная начинка из человеческого тщеславия, самолюбия и хлама, замаскированного под искусство.