Ночь. Трасса. Я допивал кофе, когда в стекло постучали.
Три удара. Коротких. Властных.
Я опустил стекло. Парень – дорогая парка, лицо холёное, брезгливые морщины между бровей. Лет двадцать пять.
– Элитный посёлок, «Золотые пески». Живо.
Не спросил, свободен ли. Не сказал «здравствуйте». Просто приказал.
Я посмотрел на него. Пятьдесят пять лет назад я родился. Тридцать пять из них отдал ВДВ. Горячие точки, прыжки с парашютом, потерянные друзья. А теперь вожу такси, потому что пенсии не хватает.
Но внутри меня до сих пор сидит десантник.
– Садитесь, – сказал я.
Он открыл переднюю дверь, плюхнулся рядом. Пахнуло дорогим парфюмом. И тут же, даже не пристегнувшись, вытащил из кармана пачку купюр, швырнул на торпеду сто долларов.
– Трогай, шеф. Это тебе. И не ссы, довезут – ещё дам. Только быстро.
– Пристегнитесь, – сказал я.
– Да поехали, дядя.
Я не тронулся. Смотрел на него. Он скривился, но щёлкнул ремнём.
– Ты принципиальный, да? Ладно, чёрт с тобой. Гони.
Я завёл двигатель. Деньги так и лежали на торпеде – чужие, грязные, хотя бумага хрустела новой.
Дорога пустая. Только фары выхватывают из темноты разметку. Парень закурил, не спросив. Дым в салоне – синий, вонючий.
– Не курить, – сказал я.
– А ты не учи, дядя. Я заплатил.
Я промолчал. Но левая рука сжала руль. Та самая рука, которая держала автомат в Чечне. Которая вытаскивала раненого командира из-под обстрела. Которая не дрожала никогда.
Теперь она дрожала от злости.
Парень позвонил по телефону. Голос громкий, самодовольный.
– Да пошёл ты, лох. Я тебе ничего не должен. Ты никто.
Сбросил. Посмотрел на меня.
– Слышь, шеф, а ты где служил? Вид у тебя какой-то военный.
– ВДВ, – ответил я коротко.
– О! Десантура! – Он засмеялся. – Ну и как, помогло тебе в жизни? Водилой работаешь, смотрю?
Я молчал.
– А мой батя тоже военный, – продолжал он. – Только полковник. И на пенсии не воняет в такси. Дом у него, дача. А ты вот…
Он замолчал, ожидая реакции. Я не подал виду.
– Ты обиделся, что ли, дядя? – Он засмеялся, дыхнул перегаром и табаком. – Бывает. Жизнь такая. Одни командуют, другие – возят.
– Командуют только те, кто заслужил, – сказал я тихо.
– О, заговорил! И что ты заслужил? Ордена свои и всё?
Я не ответил.
Дорога пошла лесом. Фонарей нет. Тишина. Только шум шин.
– Давай быстрее, – приказал он. – Я опаздываю.
– Еду по правилам.
– Плевать я хотел на твои правила. Я плачу – значит, я главный.
Я сбросил скорость. Остановил машину на обочине. Глухо, среди деревьев.
Он напрягся.
– Ты чего?
– Выходи.
– Что? – зарычал он.
– Выходи, сказал.
Я повернулся к нему. Свет от приборов упал на моё лицо. Шрамы, седина, глаза – те самые, которые видели смерть.
Он побледнел.
– Ты с дуба рухнул? Я позвоню в полицию!
– Звони. Пока они доедут – ты километров пять пешком протопаешь. Ночь. Лес. Волки, говорят, тут были.
Я не знал про волков.
– Ты… ты не имеешь права! Я заплатил!
– Заплатил? – Я взял со торпеды его сто долларов. – Деньги? Ты думаешь, за деньги можно купить человеческое достоинство? Купить право хамить, приказывать, плевать в душу?
Он сжал кулаки.
– Твой отец-полковник не научил тебя главному, – продолжил я. – Не важно, сколько у тебя денег. Важно, какой ты человек. А ты – никто. Потому что уважать себя без уважения к другим нельзя.
Я сунул деньги ему в руку.
– Забирай. Такие грязные деньги мне не нужны. Выйдешь сам – останешься человеком. Нет – вытащу. Руки помнят, как это делается.
Он смотрел на меня. Секунду. Другую. Потом медленно открыл дверь. Вышел. Стоял на обочине, дрожа – то ли от холода, то ли от страха.
Я закрыл дверь, включил поворотник и уехал.
В зеркале заднего вида он исчез в темноте. Пустая трасса. Только звёзды над лесом.
Я ехал и думал: правильно ли поступил? Вспомнил устав ВДВ: «Честь дороже жизни». Я не нарушил устав.
Дома я выпил холодный чай. И улыбнулся.
Может, этот мальчик запомнит ночь, когда старый десантник поставил его на место. Не кулаками – правдой.
А если нет – его проблемы. Моя совесть чиста. Честь не продаётся.