У бочки с соляркой Тимоха стоял так, будто просто курил и никому не мешал.
Только канистра у ног уже была полная, а язык у него работал ещё быстрее, чем руки.
Сзади, за конторой, хлопнула дверь. Тимоха вздрогнул, но не обернулся. В колхозном дворе с утра стоял обычный шум, какой бывает только там, где у каждого дела много, а совести чуть меньше нормы. Где-то лаяла собака, трактор кашлянул и затих, у ворот кто-то стукнул ведром о ступеньку. А над всем этим висел густой, сладковатый запах солярки, от которого у Тимохи уже чесался нос.
Он наклонился ниже, подставил канистру к шлангу и шепнул сам себе:
"Быстрее, милый. Не на парад же".
И тут же, будто его кто-то толкнул в бок, добавил уже громче:
"А Фёдор Ильич сегодня опять в рейд пошёл. С утра ходит, как будто у него в кармане не ключи, а вся районная проверка".
Тимоха сам не заметил, как сказал это вслух. А рядом никого не было, только ржавая бочка, кривой шланг да старый УАЗик с приоткрытой дверцей. Машина стояла так, будто тоже всё понимала и давно устала от людских хитростей.
Он поджал губы, прислушался. Тишина. видимо, пронесло.
Но у Тимохи это "пронесло" обычно длилось ровно до следующей фразы.
Он проверил канистру, провёл ладонью по её боку, вытер пальцы о ватник и оглянулся. На крыльце конторы никого. Во дворе тоже пусто. Только у лавки, где обычно собирались мужики, валялась треснутая табуретка и лежала на боку алюминиевая кружка. Тимоха усмехнулся.
"Начальник наш, конечно, человек серьёзный, но, если по правде, у него жена его в городе крутит как хочет. Мне Пашка вчера шепнул".
Это было уже лишнее. Совсем лишнее. Но Тимоха, как назло, сам любил слушать чужое и тут же пересказывать, будто слова в нём не держались, а вылетали, как воробьи из дырявого сарая.
Он чуть наклонился, и в этот момент канистра глухо булькнула. Капля солярки шлёпнулась на землю. Тимоха замер, посмотрел на пятно и выругался одними губами.
Пятно темнело медленно, но упрямо. Как будто тоже было человеком и тоже доносило.
Тимоха поспешно подтащил к себе канистру, выпрямился и тут услышал за спиной знакомый голос:
"Ты с кем там разговариваешь?"
Он дёрнулся так резко, что чуть не уронил шланг в бочку. Обернулся. На тропке стоял Пашка, механизатор, низкий, крепкий, в замасленной куртке, с прищуром, от которого всегда становилось вот, что сейчас будет либо шутка, либо беда. А иногда обе сразу.
Тимоха расплылся в улыбке, той самой, что вылезает у человека раньше, чем он успевает придумать враньё.
"С собой. Я, Паш, к технике с уважением. С ней надо по-человечески".
Пашка перевёл взгляд на канистру, на шланг, потом на пятно у ног Тимохи.
"Ага. С уважением. Особенно к чужой солярке".
Тимоха кашлянул и сделал вид, что не понял намёка.
"Какая чужая? Своя же, колхозная".
"Конечно", кивнул Пашка. "У нас тут всё общее. И солярка, и слухи".
Вот тут Тимоха и понял, что лучше бы просто молчать. Но молчать он не умел так же плохо, как честно работать с чужим топливом.
Он почесал затылок, глянул в сторону конторы и сказал уже совсем не туда:
"Слухи, они, Паш, штука вредная. Вот Фёдор Ильич вчера сам признался, что на собрании в районе его опять начальство песочило. А он, между прочим, говорил, что у него там бухгалтерша одна, рыжая, к нему с теплом относится".
Пашка медленно поднял брови.
"Кто тебе такое сказал?"
Тимоха запнулся. И именно в эту секунду понял, что попал. Не в солярку даже. В собственный язык.
"Ну… люди говорят".
"А ты, что, просто рядом стоишь и впитываешь?" Пашка ухмыльнулся и подошёл ближе. "Как губка?"
Тимоха хмыкнул, стараясь выглядеть веселее, чем был на самом деле.
"Я человек простой. Что слышу, то и рассказываю".
Пашка прыснул.
"Вот это и беда. Что слышишь, то и рассказываешь. А что сливаешь, то и не замечаешь?"
Тимоха поднял глаза, но Пашка уже смотрел не на него, а куда-то ему за спину. Тимоха медленно обернулся и увидел Фёдора Ильича.
Начальник стоял у крыльца, в ватнике, с папкой под мышкой, и смотрел на них так, как смотрят на петуха, который решил выклевать себе же курятник. Лицо у него было спокойное, только бровь чуть подрагивала.
"Доброе утро", сказал Фёдор Ильич.
У Тимохи в животе ухнуло. Пальцы сами сжались на горлышке канистры.
"Доброе, Фёдор Ильич", выговорил он и, сам того не желая, добавил: "У нас тут всё по плану".
"По какому плану?" спросил начальник.
Тимоха открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл, потому что молчание стало совсем уж неприличным.
"По рабочему. Солярка, техника, порядок".
Фёдор Ильич перевёл взгляд на его руки, потом на мокрое пятно у ног, потом на канистру. И спросил очень тихо:
"А это что за порядок такой, где солярка сама в землю уходит?"
Тимоха дёрнул плечом.
"Да это не я. Это… капнуло".
"Само".
Пашка стоял рядом и уже не скрывал улыбки.
Тимоха понял, что надо срочно уводить разговор в сторону. Любой разговор. Хоть про погоду. Хоть про дырку в заборе. Хоть про то, как у соседей телёнок родился с белым ухом. Но язык, зараза, снова его подвёл.
"А вы, Фёдор Ильич, не слушайте, что там в районе болтают", выпалил он. "У вас и так дел полно. И вообще, если точнее, та бухгалтерша рыжая не к вам подходила, а к Ивану Аркадьевичу. Пашка мне сказал".
Пашка резко повернул голову.
"Что я сказал?"
Тимоха моргнул.
"Ну… ты же… вчера… возле столовой…"
"Я возле столовой сказал, что ты, Тимоха, язык при себе держать не умеешь", спокойно отозвался Пашка. "А ты уже целую любовную линию достроил".
Фёдор Ильич помолчал. Потом закрыл папку и постучал по ней пальцем.
"Тимофей, давай без артистизма. Ты мне сначала объясни, почему от бочки соляркой в сторону сарая тянется дорожка. А потом уже расскажешь, кто с кем в районе здоровается".
Тимоха глянул туда, куда указал начальник, и внутри у него всё провалилось. На утоптанной земле и правда тянулась тонкая тёмная полоска. Капля за каплей. Он же сам, пока возился с канистрой, волок её волоком, и шланг задел старую доску у забора. Теперь след шёл почти до самой тропинки.
Но этого Тимохе показалось мало. Ему вдруг захотелось ещё раз всё объяснить. И он, конечно, объяснил.
"Так это… я для техники. УАЗик ваш, Фёдор Ильич, вчера не с первого раза завёлся. Я думал, подлить чуть-чуть, чтобы он бодрее был. А то он у нас как бухгалтерша рыжая, к вечеру только разогревается".
Пашка подавился смешком.
Фёдор Ильич медленно снял очки, хотя очки у него и так висели на шнурке у груди.
"Какая ещё бухгалтерша?" спросил он.
Тимоха замер. И только тут понял, что влепил себя окончательно. Потому что назвал не ту женщину, не в тот момент и не в том месте. А главное, назвал её так, как в конторе никто не называл, к тому же самого человека, который шептал лишнее в каждом углу.
Пашка присвистнул.
"Ого".
Фёдор Ильич поднял голову.
"А вот теперь, Тимофей, повтори ещё раз. Медленно. Кто тебе про бухгалтершу рассказал?"
Тимоха почувствовал, как под ватником у него проступает холодный пот. Он оглянулся на Пашку, потом на бочку, потом на канистру. У канистры был отбит угол, и через него тонкой струйкой ещё сочилось топливо. Это было как издевка. Всё, что у него было, текло наружу. И солярка, и язык.
"Да никто", проговорил он.
Но было поздно. Из-за угла конторы вышла Зина, уборщица, маленькая, сухая, с вечно красными руками. Она несла ведро и слышала, кажется, всё, потому что остановилась ровно в тот момент, когда Тимоха сказал "никто".
"Как это никто?" спросила она тонким голосом. "А ты вчера сам у меня на лестнице стоял и говорил, что Фёдор Ильич не просто так в район ездит, а потому что там у него, мол, "деликатные обсуждения" с рыжей бухгалтершей".
Тимоха прикрыл глаза.
Это был уже не провал. Это был праздник провала.
Пашка хлопнул себя по колену.
"Вот и поймали. Сам себя сдал. И по солярке, и по сплетням, и по всем фронтам сразу".
Фёдор Ильич долго смотрел на Тимоху, потом на Зину, потом на Пашку. И неожиданно спросил:
"Тимофей, ты вообще понимаешь, что сначала надо воровать молча, а уже потом болтать, если очень хочется?"
Пашка расхохотался в голос. Даже Зина отвернулась, чтобы не видно было, как у неё дрожат плечи.
А Тимоха стоял красный, как варёная свёкла, и впервые в жизни хотел провалиться не только под землю, но и сразу в ту самую бочку.
"Я не воровал", слабо сказал он.
Фёдор Ильич молча ткнул пальцем в канистру.
Тимоха перевёл взгляд вниз. Канистра стояла почти полная. Рядом с ней на земле блестела свежая лужица. И от неё тянулся аккуратный след прямо к его сапогу.
Он посмотрел на сапог. Потом на всех остальных. Потом снова на сапог.
"Ну", сказал он и развёл руки, "если по честному, я просто хотел чуть-чуть. Для дела. УАЗик же старый. Он без подмоги не живёт".
Пашка фыркнул.
"Ага, и бухгалтерша рыжая ему тоже для дела нужна?"
Тимоха уже не нашёлся что ответить. Только крякнул и снова почесал затылок. Привычка, от которой, видно, и правда не было спасения.
Фёдор Ильич вздохнул, будто у него в груди сидела не обида, а целая артель усталости.
"Теперь так", сказал он. "Канистру сюда. Тебя в контору. Потом журнал смотреть будем".
У Тимохи даже колени стали мягче.
"Какой журнал?"
"Тот, в котором ты вчера расписывался за выданное топливо", ответил начальник. "Если хочешь знать, кто и когда слил солярку, цифры обычно честнее людей".
Тимоха открыл рот, закрыл, потом снова открыл.
"Я же… я немного…"
"Немного", согласился Фёдор Ильич. "У тебя, Тимофей, всегда всё немного. Немного солярки. Немного лишнего слова. Немного чужих разговоров. А потом выясняется, что в деревне уже всё знают раньше, чем ты успеваешь соврать".
Пашка взял канистру за ручку и качнул головой...
"Он, Фёдор Ильич, не врал. Он просто не успевал остановиться".
"Вот это и есть самая дорогая привычка", буркнул начальник.
И повёл их в контору.
Тимоха шёл последним. У него на сапоге блестела капля солярки, и пахло от него так, будто он сам стал частью бочки. По двору уже тянулся народ. Кто-то из трактористов высунулся из-за сарая. Зина остановилась у двери и делала вид, что ей нужно смотреть в стену. А Пашка шёл рядом и улыбался так, словно выиграл сразу два спора, хотя спор он, по правде, и не начинал.
В конторе было душно. На подоконнике стоял стакан с засохшим чаем, а у стола лежал журнал выдачи топлива. Фёдор Ильич открыл его, нашёл нужную строку и постучал по листу.
"Вот сюда, Тимофей, вчера твоя рука легла?"
Тимоха глянул и обомлел. Подпись действительно была его. Кривая, знакомая до боли, с зацепкой на последней букве. Он поморгал и тихо выдохнул:
"Моя…"
"Ну вот", сказал начальник. "Теперь, и говорить будем тоже про твою".
Пашка сел на край стола и скрестил руки.
"Только не начинай опять с бухгалтерши", предупредил он. "А то я сейчас лопну".
Тимоха жалобно посмотрел на них обоих и вдруг, как назло, сам рассмеялся. Сначала тихо, потом всё сильнее. Потому что понял простую вещь. Его ведь не поймали в моменте. Его поймали раньше, задолго до канистры. Ещё в тот миг, когда он решил, что может и украсть, и поболтать, и из всего выскочить сухим.
А так не бывает. Особенно в колхозе. Там всё быстро становится общим. И новости, и запахи, и позор.
Фёдор Ильич посмотрел на него, качнул головой и уже спокойнее сказал:
"Ладно. Солярку вернёшь. Разговоры тоже вернёшь, если сможешь. А пока иди в сарай, возьми вёдра и вымой там пол. Только без шуток".
Пашка хмыкнул:
"Ему без шуток тяжело. Он иначе не живёт".
Тимоха вздохнул, взял канистру и уже у двери обернулся.
"Фёдор Ильич, а про бухгалтершу…"
Начальник поднял на него тяжёлый взгляд.
Тимоха тут же заткнулся. Потом кашлянул и добавил уже тише:
"Я это… молчу".
"Вот и правильно", сказал Фёдор Ильич. "Хотя бы с третьего раза".
Во дворе снова закричал петух. УАЗик у сарая чихнул, будто тоже посмеялся. А Тимоха пошёл мыть пол в старом складе, таща за собой канистру, от которой пахло так крепко, что этот запах, казалось, ещё неделю не выветрится ни из ватника, ни из памяти, ни из всей колхозной округи.
И потом, когда уже смеркалось, мужики ещё долго вспоминали не то, как он солярку тянул, а как сам же себя и утопил, вывалив начальниковы сплетни прямо на собственную голову.
Тимоха, конечно, потом отнекивался.
Но в деревне отнекиваться поздно, если тебя уже услышали все.
Спасибо вам за лайк 👍 и подписку на канал "Деревня | Жизнь в рассказах". Спасибо, что читаете, чувствуете и остаётесь рядом. Здесь каждая история о простых людях, о жизни, которая знакома сердцу. 💖